Natalie помирить
его со мною, принять все на себя и предложить его в гувернеры к Саше.
Десять раз писал он о заряженном пистолете, и Natalie все еще верила.
Он требовал только ее благословения на смерть; я уговорил ее написать ему,
что она, наконец, согласна, что она убедилась, что выхода нет, кроме смерти.
Он отвечал, что ее строки пришли слишком поздно, что он теперь не в том
расположении и не чувствует достаточно сил, чтобы исполнить, но что,
оставленный всеми, он уезжает в Египет. Письмо это нанесло ему страшный удар
в глазах Natalie.
Вслед за тем приехал из Генуи Орсини - он рассказывал, смеясь, о
попытке самоубийства мужа и жены. Узнав, что Гги в Генуе, Орсини пошел
к ним и (493) встретил Г, гуляющего по мраморной набережной. От
-него он узнал, что жена его дома, и отправился к ней. Она тотчас объяснила
ему, что они решились уморить себя голодом, что этот род смерти избран им
для себя, но что она хочет разделить его судьбу, - она просила его .не
оставить Гораса и Адду. Орсини обомлел от удивления.
- Мы не ели тридцать часов, - продолжала Эмма, - уговорите его съесть
что-нибудь, спасите человечеству великого поэта! - и она рыдала.
Орсини вышел на террасу и тотчас возвратился с радостной вестью, что
Г стоит на углу и ест салами. Обрадованная Эмма позвонила и велела
подать миску супа. В это время мрачно возвратился муж, и ни слова о салами,
- но обличительная миска стояла тут.
- Георг, - сказала Эмма, - я так была рада, услышав от Орсини, что ты
ел, что и сама решилась спросить супу.
- Я взял от тошноты кусочек салами, - впрочем, это вздор; голодная
смерть самая мучительная, - я отравлюсь! - И он принялся за суп.
Жена подняла глаза к небу и взглянула на Орсини, как бы говоря: "Вы
видите - его спасти нельзя".
Орсини умер, но несколько свидетелей его рассказа в живых, например, К.
Фогт, Мордини, Charles Edmond.
Нелегко было Natalie от этих проделок. Она была унижена в нем, я был
унижен в нем, и она это мучительно чувствовала.
Весной Г уехал в Цюрих и прислал жену в Ниццу (новая дерзкая
неделикатность). Мне хотелось после всего бывшего отдохнуть. Я придрался к
моей швейцарской натурализации и поехал в Париж и Швейцарию с Энгельсоном.
Письма Natalie были покойны, на душе будто становилось легче.
На обратном пути я встретил в Женеве Сазонова. Он за бутылкой вина и с
совершеннейшим равнодушием спросил меня, как идут мои семейные дела.
- Как всегда.
- Ведь я знаю всю историю и спрашиваю тебя из дружеского участия.
Я с испугом и дрожью смотрел на него - он не заметил ничего. Что же это
такое? Я считал, что все это - (494) тайна, и вдруг человек за стаканом вина
говорит со мной, как будто это самое обыкновенное, обыденное дело.
- Что ты слышал и от кого?
- Я слышал всю историю от самого Г. И скажу тебе откровенно: я
тебя вовсе не оправдываю. Зачем ты не пускаешь жену твою ехать или зачем не
оставишь ее сам - помилуй, что за слабость, ты начал бы новую, свежую жизнь.
- Да с чего же ты вообразил, что она хочет ехать? Неужели ты веришь,
что я могу пускать или не пускать?
- Ты принуждаешь, - разумеется, не физически, а морально. Я, впрочем,
очень рад, что нахожу тебя гораздо покойнее, чем ожидал, и не хочу быть с
тобой вполовину откровенным. Г уехал из вашего дома, во-первых,
потому, что он - трус и боится тебя, как огня, а во-вторых, - потому, что
тво
его со мною, принять все на себя и предложить его в гувернеры к Саше.
Десять раз писал он о заряженном пистолете, и Natalie все еще верила.
Он требовал только ее благословения на смерть; я уговорил ее написать ему,
что она, наконец, согласна, что она убедилась, что выхода нет, кроме смерти.
Он отвечал, что ее строки пришли слишком поздно, что он теперь не в том
расположении и не чувствует достаточно сил, чтобы исполнить, но что,
оставленный всеми, он уезжает в Египет. Письмо это нанесло ему страшный удар
в глазах Natalie.
Вслед за тем приехал из Генуи Орсини - он рассказывал, смеясь, о
попытке самоубийства мужа и жены. Узнав, что Гги в Генуе, Орсини пошел
к ним и (493) встретил Г, гуляющего по мраморной набережной. От
-него он узнал, что жена его дома, и отправился к ней. Она тотчас объяснила
ему, что они решились уморить себя голодом, что этот род смерти избран им
для себя, но что она хочет разделить его судьбу, - она просила его .не
оставить Гораса и Адду. Орсини обомлел от удивления.
- Мы не ели тридцать часов, - продолжала Эмма, - уговорите его съесть
что-нибудь, спасите человечеству великого поэта! - и она рыдала.
Орсини вышел на террасу и тотчас возвратился с радостной вестью, что
Г стоит на углу и ест салами. Обрадованная Эмма позвонила и велела
подать миску супа. В это время мрачно возвратился муж, и ни слова о салами,
- но обличительная миска стояла тут.
- Георг, - сказала Эмма, - я так была рада, услышав от Орсини, что ты
ел, что и сама решилась спросить супу.
- Я взял от тошноты кусочек салами, - впрочем, это вздор; голодная
смерть самая мучительная, - я отравлюсь! - И он принялся за суп.
Жена подняла глаза к небу и взглянула на Орсини, как бы говоря: "Вы
видите - его спасти нельзя".
Орсини умер, но несколько свидетелей его рассказа в живых, например, К.
Фогт, Мордини, Charles Edmond.
Нелегко было Natalie от этих проделок. Она была унижена в нем, я был
унижен в нем, и она это мучительно чувствовала.
Весной Г уехал в Цюрих и прислал жену в Ниццу (новая дерзкая
неделикатность). Мне хотелось после всего бывшего отдохнуть. Я придрался к
моей швейцарской натурализации и поехал в Париж и Швейцарию с Энгельсоном.
Письма Natalie были покойны, на душе будто становилось легче.
На обратном пути я встретил в Женеве Сазонова. Он за бутылкой вина и с
совершеннейшим равнодушием спросил меня, как идут мои семейные дела.
- Как всегда.
- Ведь я знаю всю историю и спрашиваю тебя из дружеского участия.
Я с испугом и дрожью смотрел на него - он не заметил ничего. Что же это
такое? Я считал, что все это - (494) тайна, и вдруг человек за стаканом вина
говорит со мной, как будто это самое обыкновенное, обыденное дело.
- Что ты слышал и от кого?
- Я слышал всю историю от самого Г. И скажу тебе откровенно: я
тебя вовсе не оправдываю. Зачем ты не пускаешь жену твою ехать или зачем не
оставишь ее сам - помилуй, что за слабость, ты начал бы новую, свежую жизнь.
- Да с чего же ты вообразил, что она хочет ехать? Неужели ты веришь,
что я могу пускать или не пускать?
- Ты принуждаешь, - разумеется, не физически, а морально. Я, впрочем,
очень рад, что нахожу тебя гораздо покойнее, чем ожидал, и не хочу быть с
тобой вполовину откровенным. Г уехал из вашего дома, во-первых,
потому, что он - трус и боится тебя, как огня, а во-вторых, - потому, что
тво