жие люди будут замешаны. Я просил
Фогта взять Гораса и сказать, что места нет. (491)
"Однако, - велела она мне сказать через Фогта, - квартира еще за ними
целых три месяца, и я могу ею располагать".
Это было совершенно справедливо - только деньги за квартиру заплатил я.
Да, в этой трагедии, как у Шекспира, рядом со звуками, раздирающими
сердце, с сгоном, с которым исходит жизнь, мрет последняя искра, тухнет
.мысль, - площадная брань, грубый смех и рыночное мошенничество.
У Эммы была горничная Жаннета, француженка из Прованса, красивая собой
и очень благородная; она оставалась дня на два и должна была с их вещами
ехать на пароходе в Геную. На другой день утром Жаннета тихо отворила дверь
и спросила меня, может ли она взойти и поговорить со мной наедине. Этого
никогда не бывало; я думал; что она хочет попросить денег, и готов был дать.
Краснея до ушей и со слезами на глазах, добрая провансалка подала мне
разные счеты Эммы, не заплаченные по лавочкам, и прибавила:
- Madame приказывала мне, да я никак не могу этого сделать, не
спросившись вас, - она, видите, приказывала, чтоб я забрала в лавках разных
разностей и приписала бы их в эти счеты, - я не могла этого сделать, не
сказавши вам.
- Вы прекрасно поступили. Что же она поручила вам купить?
- Вот записка.
На записке было написано несколько кусков полотна, несколько дюжин
носовых платков и целый запас детского белья.
Говорят, что Цезарь мог читать, писать и диктовать в одно и то же
время, а тут какое обилие сил: вздумать об экономическом приобретении
полотна и о детских чулках, когда рушится семейство и люди касаются
холодного лезвия Сатурповой косы. Немцы - славный народ!
V
Мы опять были одни, но это было не прежнее время, - все носило следы
бури. Вера и сомнение, усталь и раздражение, чувство досады и негодования
мучили. А пуще всего мучила какая-то оборванная нить жизни, не (492) было
больше той святой беспечности, с которой жилось так легко, не оставалось
ничего заветного. Если все то было, что было, - нет ничего невозможного.
Воспоминания пугали в будущем. Сколько раз мы ходили вечером обедать одни и,
никто не притрогиваясь ни к чему и не произнося слова, вставали, отирая
слезы, из-за стола и видя, как добрый Рокка с сердитым видом качал головой,
унося блюда. Праздные дни, ночи без сна... тоска, тоска. Я пил, что попало -
скидам, коньяк, старый белет, пил ночью один и днем с Энгельсоном - и это в
ниццском климате. Русская слабость пить с горя - совсем не так дурна, как
говорят. Тяжелый сон лучше тяжелой бессонницы, и головная боль утром с
похмелья лучше мертвящей печали натощак.
Г прислал мне письмо, - я его, не читая, бросил. Он стал писать
к N письмо за письмом. Он писал раз ко мне - я отослал назад письмо.
Печально смотрел я на это. Это время должно было быть временем глубокого
искуса, покоя и свободы от внешних влияний. Какой же покой, какая свобода
могла быть при письмах человека, прикидывающегося бешеным и грозящего не
только самоубийством, но и страшнейшими преступлениями? Так, например, он
писал, что на него находят такие минуты исступления, что он хочет перерезать
своих детей, выбросить их трупы за окно и явиться к нам в их крови. В другом
письме, - что он придет зарезаться при мне и сказать: "Вот до чего ты довел
человека, который тебя так любил!" Рядом с этим он умолял
Фогта взять Гораса и сказать, что места нет. (491)
"Однако, - велела она мне сказать через Фогта, - квартира еще за ними
целых три месяца, и я могу ею располагать".
Это было совершенно справедливо - только деньги за квартиру заплатил я.
Да, в этой трагедии, как у Шекспира, рядом со звуками, раздирающими
сердце, с сгоном, с которым исходит жизнь, мрет последняя искра, тухнет
.мысль, - площадная брань, грубый смех и рыночное мошенничество.
У Эммы была горничная Жаннета, француженка из Прованса, красивая собой
и очень благородная; она оставалась дня на два и должна была с их вещами
ехать на пароходе в Геную. На другой день утром Жаннета тихо отворила дверь
и спросила меня, может ли она взойти и поговорить со мной наедине. Этого
никогда не бывало; я думал; что она хочет попросить денег, и готов был дать.
Краснея до ушей и со слезами на глазах, добрая провансалка подала мне
разные счеты Эммы, не заплаченные по лавочкам, и прибавила:
- Madame приказывала мне, да я никак не могу этого сделать, не
спросившись вас, - она, видите, приказывала, чтоб я забрала в лавках разных
разностей и приписала бы их в эти счеты, - я не могла этого сделать, не
сказавши вам.
- Вы прекрасно поступили. Что же она поручила вам купить?
- Вот записка.
На записке было написано несколько кусков полотна, несколько дюжин
носовых платков и целый запас детского белья.
Говорят, что Цезарь мог читать, писать и диктовать в одно и то же
время, а тут какое обилие сил: вздумать об экономическом приобретении
полотна и о детских чулках, когда рушится семейство и люди касаются
холодного лезвия Сатурповой косы. Немцы - славный народ!
V
Мы опять были одни, но это было не прежнее время, - все носило следы
бури. Вера и сомнение, усталь и раздражение, чувство досады и негодования
мучили. А пуще всего мучила какая-то оборванная нить жизни, не (492) было
больше той святой беспечности, с которой жилось так легко, не оставалось
ничего заветного. Если все то было, что было, - нет ничего невозможного.
Воспоминания пугали в будущем. Сколько раз мы ходили вечером обедать одни и,
никто не притрогиваясь ни к чему и не произнося слова, вставали, отирая
слезы, из-за стола и видя, как добрый Рокка с сердитым видом качал головой,
унося блюда. Праздные дни, ночи без сна... тоска, тоска. Я пил, что попало -
скидам, коньяк, старый белет, пил ночью один и днем с Энгельсоном - и это в
ниццском климате. Русская слабость пить с горя - совсем не так дурна, как
говорят. Тяжелый сон лучше тяжелой бессонницы, и головная боль утром с
похмелья лучше мертвящей печали натощак.
Г прислал мне письмо, - я его, не читая, бросил. Он стал писать
к N письмо за письмом. Он писал раз ко мне - я отослал назад письмо.
Печально смотрел я на это. Это время должно было быть временем глубокого
искуса, покоя и свободы от внешних влияний. Какой же покой, какая свобода
могла быть при письмах человека, прикидывающегося бешеным и грозящего не
только самоубийством, но и страшнейшими преступлениями? Так, например, он
писал, что на него находят такие минуты исступления, что он хочет перерезать
своих детей, выбросить их трупы за окно и явиться к нам в их крови. В другом
письме, - что он придет зарезаться при мне и сказать: "Вот до чего ты довел
человека, который тебя так любил!" Рядом с этим он умолял