разговорах того времени одна вещь удивила меня, и я ее
исследовал несколько раз и всякий раз убеждался, что я .прав. Вместе с
оставшейся горячей симпатией к Г Natalie словно свободнее вздохнула,
вышедши из крута какого-то черного волшебства; она боялась его, она
чувствовала, что в его душе есть темные силы, ее пугал его бесконечный
эгоизм, и она искала во мне оплота и защиту.
Ничего не зная о мой переписке с Natalie, Г понял что-то
недоброе в моих письмах. Я действительно, помимо другого, был очень
недоволен им. Эмма рвалась, плакала, старалась ему угодить, доставала
деньги, - он или не отвечал на ее письма, или писал колкости и требовал еще
и еще денег. Письма его ко мне, сохранившиеся! у меня, скорее похожи на
письма встревоженного любовника, чем на дружескую переписку. Он со слезами
упрекает меня в холодности; он умоляет не покидать его; он не может жить без
меня, без прежнего полного, безоблачного сочувствия; он проклинает
недоразумения и вмешательство "безумной женщины" (то есть Эммы); он жаждет
начать новую жизнь, - жизнь вдали, жизнь с нами - и снова называет меня
отцом, братом, близнецом.
На все это я писал ему на разные лады: "Подумай, можешь ли ты начать
новую жизнь, можешь ли стряхнуть с себя... порчу, растленную цивилизацию", -
и раза два напомнил Алеко, которому старый цыган говорит:. .
Зачем же я-то с N именно ехал в тот же город? Вопрос этот
приходил мне в голову и другим, но в сущности он мелок. Не говоря о том, что
куда бы я ни поехал, Г мог также ехать, но неужели можно было
что-нибудь сделать, кроме оскорбления географическими и другими внешними
мерами?
Недели через две-три после своего приезда Г принял вид Вертера в
последней степени отчаяния, и до того очевидно, что один русский лекарь,
бывший проездом в Ницце, был уверен, что у него начинается (483)
помешательство. Жена его являлась с заплаканными глазами - он с нею
обращался возмутительно. Она приходила часы целые плакать в комнату
N, и обе были уверены, что он не нынче-завтра бросится в море или
застрелится. Бледные щеки, взволнованный вид N и снова овладевавший
ею тревожный недосуг, даже в отношении к детям, показал мне ясно, что
делается внутри.
Еще не было сказано ни слова, но уже сквозь наружную тишину
просвечивало ближе и ближе что-то зловещее, похожее на беспрерывно
пропадающие и опять являющиеся две сверкающие точки на опушке леса и
свидетельствующие о близости зверя. Все быстро неслось к развязке. Ее
задержало рождение Ольги.
IV. ЕЩЕ ГОД (1851)
Перед Новым годом Natalie принесла мне показать акварель, который она
заказывала живописцу Guyot. Картина представляла нашу террасу, часть дома и
двор, на дворе играли дети, лежала Татина коза, вдали на террасе была сама
Natalie. Я думал, что акварель назначена мне, но N сказала, что она
ее хочет подарить в Новый год Г.
Мне было досадно.
- Нравится тебе? - спросила N.
- Акварель мне так нравится, - сказал я, - что, если Г позволит,
я велю сделать для себя копию.
По моей бледности и по голосу Natalie поняла, что эти слова были и
вызов и свидетельство сильной внутренней бури. Она взглянула на меня, слезы
были у нее на глазах.
- Возьми ее себе! - оказала она.
- Ни под каким видом, что за шалости.
Больше мы не говорили.
Нов
исследовал несколько раз и всякий раз убеждался, что я .прав. Вместе с
оставшейся горячей симпатией к Г Natalie словно свободнее вздохнула,
вышедши из крута какого-то черного волшебства; она боялась его, она
чувствовала, что в его душе есть темные силы, ее пугал его бесконечный
эгоизм, и она искала во мне оплота и защиту.
Ничего не зная о мой переписке с Natalie, Г понял что-то
недоброе в моих письмах. Я действительно, помимо другого, был очень
недоволен им. Эмма рвалась, плакала, старалась ему угодить, доставала
деньги, - он или не отвечал на ее письма, или писал колкости и требовал еще
и еще денег. Письма его ко мне, сохранившиеся! у меня, скорее похожи на
письма встревоженного любовника, чем на дружескую переписку. Он со слезами
упрекает меня в холодности; он умоляет не покидать его; он не может жить без
меня, без прежнего полного, безоблачного сочувствия; он проклинает
недоразумения и вмешательство "безумной женщины" (то есть Эммы); он жаждет
начать новую жизнь, - жизнь вдали, жизнь с нами - и снова называет меня
отцом, братом, близнецом.
На все это я писал ему на разные лады: "Подумай, можешь ли ты начать
новую жизнь, можешь ли стряхнуть с себя... порчу, растленную цивилизацию", -
и раза два напомнил Алеко, которому старый цыган говорит:. .
Зачем же я-то с N именно ехал в тот же город? Вопрос этот
приходил мне в голову и другим, но в сущности он мелок. Не говоря о том, что
куда бы я ни поехал, Г мог также ехать, но неужели можно было
что-нибудь сделать, кроме оскорбления географическими и другими внешними
мерами?
Недели через две-три после своего приезда Г принял вид Вертера в
последней степени отчаяния, и до того очевидно, что один русский лекарь,
бывший проездом в Ницце, был уверен, что у него начинается (483)
помешательство. Жена его являлась с заплаканными глазами - он с нею
обращался возмутительно. Она приходила часы целые плакать в комнату
N, и обе были уверены, что он не нынче-завтра бросится в море или
застрелится. Бледные щеки, взволнованный вид N и снова овладевавший
ею тревожный недосуг, даже в отношении к детям, показал мне ясно, что
делается внутри.
Еще не было сказано ни слова, но уже сквозь наружную тишину
просвечивало ближе и ближе что-то зловещее, похожее на беспрерывно
пропадающие и опять являющиеся две сверкающие точки на опушке леса и
свидетельствующие о близости зверя. Все быстро неслось к развязке. Ее
задержало рождение Ольги.
IV. ЕЩЕ ГОД (1851)
Перед Новым годом Natalie принесла мне показать акварель, который она
заказывала живописцу Guyot. Картина представляла нашу террасу, часть дома и
двор, на дворе играли дети, лежала Татина коза, вдали на террасе была сама
Natalie. Я думал, что акварель назначена мне, но N сказала, что она
ее хочет подарить в Новый год Г.
Мне было досадно.
- Нравится тебе? - спросила N.
- Акварель мне так нравится, - сказал я, - что, если Г позволит,
я велю сделать для себя копию.
По моей бледности и по голосу Natalie поняла, что эти слова были и
вызов и свидетельство сильной внутренней бури. Она взглянула на меня, слезы
были у нее на глазах.
- Возьми ее себе! - оказала она.
- Ни под каким видом, что за шалости.
Больше мы не говорили.
Нов