ько дошел до одного слова, не выходившего из
головы: "Несчастие, несчастие!.. Что-то выйдет из этого?"
Мать моя вскоре уехала из Парижа, я останавливался у Эммы, но, в
сущности, был совершенно один. Это одиночество было" мне необходимо; мне
надобно было одному вдуматься, что делать. Письмо от Natalie, в котором она
говорила о своем сочувствии к Г, дало мне повод, и я решился писать
к ней. Письмо мое было печально, но спокойно; я ее просил тихо, внимательно
исследовать свое сердце и быть откровенной с собой и со мной; я ей
напоминал, что мы слишком связаны всем былым и всею жизнию, чтоб что-нибудь
не договаривать. (480)
"От тебя письмо от 9-го, - писала Natalie (это письмо осталось, почти
все остальные сожжены во время Coup dEtat), и я тоже сижу и думаю только:
"Зачем это?" И плачу, и плачу. Может, я виновата во всем; может, недостойна
жить - но я чувствую себя так, как писала как-то тебе вечером, оставшись
одна. Чиста перед тобой и перед всем светом, я не слыхала ни одного упрека в
душе моей. В любви моей к тебе мне жилось, как в божьем мире, не в ней - так
и негде, казалось мне. Выбросить меня из этого мира - куда же? - надобно
переродиться. Я с ней, как с природой, нераздельна, из нее я опять в нее. Я
ни на одну минуту не чувствовала иначе. Мир широкий, богатый, я" не знаю
богаче внутреннего мира, может слишком широкий, слишком расширивший мое
существо, его потребности, - в этой полноте бывали минуты, и они бывали с
самого начала нашей жизни вместе, в которые незаметно, там где-то на дне, в
самой глубине души что-то, как волосок тончайший, мутило душу, а потом опять
все становилось светло".
"Эта неудовлетворенность, что-то оставшееся незанятым, заброшенным, -
пишет Natalie в другом письме, - искало иной симпатии и нашло ее в дружбе к
Г".
Мне было этого мало, и я писал ей: "Не отворачивайся от простого
углубления в себя, не ищи объяснений; диалектикой не уйдешь от водоворота -
он все же утянет тебя. В твоих письмах есть струна новая, незнакомая мне -
не струна грусти, а другая... Теперь все еще в наших руках... будем иметь
мужество идти до конца. Подумай, что после того как мы привели смущавшую
нашу душу тайну к слову, Г взойдет фальшивой нотой в наш аккорд -
или я. Я готов ехать с Сашей в Америку, потом увидим, что и как... Мне будет
тяжело, но я постараюсь вынести; здесь мне будет еще тяжелее - и я не
вынесу".
На это письмо она отвечала криком ужаса; мысль разлуки со мной ей
никогда не представлялась. "Что ты!.. Что ты!.. Я - и разлучиться с тобой, -
как будто это возможно! Нет, нет, я хочу к тебе, к тебе сейчас - и буду
укладываться, и через несколько дней я с детьми в Париже".
В день выезда из Цюриха она еще писала: "Точно после бурного
кораблекрушения я возвращаюсь к тебе, (481) в мою отчизну, с полной верой, с
полной любовью. Если б состояние твоей души похоже было на то, в котором я
нахожусь! Я счастливее, чем когда-нибудь. Люблю я тебя все так же, но твою
любовь я узнала больше, и все счеты с жизнью сведены, - я не жду ничего, не
желаю ничего. Недоразумения! - я благодарна им, они объяснили мне многое, а
сами они пройдут и рассеются, как тучи".
Встреча наша в Париже была не радостна, но проникнута чувством
искреннего и глубокого сознанья, что буря не вырвала далеко пустившего свои
корни дерева, что нас разъединить нелегко.
В длинных
головы: "Несчастие, несчастие!.. Что-то выйдет из этого?"
Мать моя вскоре уехала из Парижа, я останавливался у Эммы, но, в
сущности, был совершенно один. Это одиночество было" мне необходимо; мне
надобно было одному вдуматься, что делать. Письмо от Natalie, в котором она
говорила о своем сочувствии к Г, дало мне повод, и я решился писать
к ней. Письмо мое было печально, но спокойно; я ее просил тихо, внимательно
исследовать свое сердце и быть откровенной с собой и со мной; я ей
напоминал, что мы слишком связаны всем былым и всею жизнию, чтоб что-нибудь
не договаривать. (480)
"От тебя письмо от 9-го, - писала Natalie (это письмо осталось, почти
все остальные сожжены во время Coup dEtat), и я тоже сижу и думаю только:
"Зачем это?" И плачу, и плачу. Может, я виновата во всем; может, недостойна
жить - но я чувствую себя так, как писала как-то тебе вечером, оставшись
одна. Чиста перед тобой и перед всем светом, я не слыхала ни одного упрека в
душе моей. В любви моей к тебе мне жилось, как в божьем мире, не в ней - так
и негде, казалось мне. Выбросить меня из этого мира - куда же? - надобно
переродиться. Я с ней, как с природой, нераздельна, из нее я опять в нее. Я
ни на одну минуту не чувствовала иначе. Мир широкий, богатый, я" не знаю
богаче внутреннего мира, может слишком широкий, слишком расширивший мое
существо, его потребности, - в этой полноте бывали минуты, и они бывали с
самого начала нашей жизни вместе, в которые незаметно, там где-то на дне, в
самой глубине души что-то, как волосок тончайший, мутило душу, а потом опять
все становилось светло".
"Эта неудовлетворенность, что-то оставшееся незанятым, заброшенным, -
пишет Natalie в другом письме, - искало иной симпатии и нашло ее в дружбе к
Г".
Мне было этого мало, и я писал ей: "Не отворачивайся от простого
углубления в себя, не ищи объяснений; диалектикой не уйдешь от водоворота -
он все же утянет тебя. В твоих письмах есть струна новая, незнакомая мне -
не струна грусти, а другая... Теперь все еще в наших руках... будем иметь
мужество идти до конца. Подумай, что после того как мы привели смущавшую
нашу душу тайну к слову, Г взойдет фальшивой нотой в наш аккорд -
или я. Я готов ехать с Сашей в Америку, потом увидим, что и как... Мне будет
тяжело, но я постараюсь вынести; здесь мне будет еще тяжелее - и я не
вынесу".
На это письмо она отвечала криком ужаса; мысль разлуки со мной ей
никогда не представлялась. "Что ты!.. Что ты!.. Я - и разлучиться с тобой, -
как будто это возможно! Нет, нет, я хочу к тебе, к тебе сейчас - и буду
укладываться, и через несколько дней я с детьми в Париже".
В день выезда из Цюриха она еще писала: "Точно после бурного
кораблекрушения я возвращаюсь к тебе, (481) в мою отчизну, с полной верой, с
полной любовью. Если б состояние твоей души похоже было на то, в котором я
нахожусь! Я счастливее, чем когда-нибудь. Люблю я тебя все так же, но твою
любовь я узнала больше, и все счеты с жизнью сведены, - я не жду ничего, не
желаю ничего. Недоразумения! - я благодарна им, они объяснили мне многое, а
сами они пройдут и рассеются, как тучи".
Встреча наша в Париже была не радостна, но проникнута чувством
искреннего и глубокого сознанья, что буря не вырвала далеко пустившего свои
корни дерева, что нас разъединить нелегко.
В длинных