"Так много понимать (писала Natalie к Огареву в конце 1846 года) и не
иметь силы сладить, не иметь твердости пить равно горькое и сладкое, а
останавливаться на первом - жалко И это все я понимаю как нельзя больше и
все-таки не могу выработать себе не только наслаждения, но и снисхождения
Хорошее я понимаю вне себя, отдаю ему справедливость, а в душе отражается
одно мрачное и мучит меня. Дай мне твою руку и скажи со мною вместе, что
тебя ничто не удовлетворяет, что ты многим недоволен, а потом научи меня
радоваться, веселиться, наслаждаться, - у меня все есть для этого, лишь
развей эту способность".
Эти строки и остатки журнала, относящегося к тому времени и
приложенного в другом месте 1, писаны под влиянием московских размолвок.
Темная сторона снова брала верх - отдаление Грановских испугало
Natalie, ей казалось, что весь круг распадается и что мы остаемся одни с
Огаревым. Женщина, едва вышедшая из ребячества, которую она любила как
меньшую сестру, ушла далее других. Вырваться во что б ни стало из этого
круга сделалось тогда страстной idee fixe 2 Natalie.
Мы уехали.
Сначала новость - Париж - потом просыпавшаяся Италия и революционная
Франция захватили всю душу Личное раздумье было побеждено историей. Так
дожили мы Июньских дней
Еще прежде этих страшных, кровавых дней пятнадцатое мая провело косой
по вторым всходам надежды№ (449)
"Трех полных месяцев не прошло еще после 24 февраля, башмаков не успели
износить, в которых строили баррикады, а уж усталая Франция напрашивалась на
усмирение 3. Капли крови не пролилось в этот день - это был тот сухой удар
грома при чистом небе, вслед за которым чуется страшная гроза. В этот день я
с каким-то ясновидением заглянул в душу буржуа, в душу работника - и
ужаснулся. Я видел свирепое желание крови с обеих сторон - сосредоточенную
ненависть со стороны работников и плотоядное, свирепое самосохранение со
стороны мещан. Такие два стана не могли стоять друг возле друга, толкаясь
ежедневно в совершенной чересполосице - в доме, на улице, в мастерской, на
рынке. Страшный, кровавый бой, не предсказывавший ничего доброго, был за
плечами. Этого никто не видел, кроме консерваторов, накликавших его;
ближайшие знакомые говорили с улыбкой о моем раздражительном пессимизме. Им
легче было схватить ружье и идти умирать на баррикаду, чем смело взглянуть в
глаза событиям; им вообще хотелось не пониманье дела, а торжество над
противниками, им хотелось поставить на своем.
Я становился дальше и дальше от всех. Пустота грозила и тут, - но вдруг
барабанный бой - утром рано дребезжавший по улицам сбор возвестил начало
катастрофы.
Июньские дни, дни, шедшие за ними, были ужасны, они положили черту в
моей жизни. Повторю несколько строк, писанных мною через месяц.
"Женщины плачут, чтоб облегчить душу; мы не умеем плакать. В замену
слез и хочу писать, - не для того чтоб описывать, объяснять кровавые
события, а просто, чтоб говорить о них, дать волю речи, слезам, мысли,
желчи. Где тут описывать, собирать сведения, обсуживать! - В ушах еще
раздаются выстрелы, топот несущейся кавалерии, тяжелый густой звук лафетных
колес по мертвым улицам; в памяти мелькают отдельные подробности - раненый
на носилках держит рукой бок, и несколько капель крови течет по ней;
омнибусы, наполненные трупами, пленные с с