изма религии, но и от ухищренного дуализма философии; она
освободилась не только от небесных привидений, но и от земных; она
перешагнула через сентиментальную апотеозу человечества, через фатализм
прогресса, у ней нет тех неизменяемых литий о братстве, демократии и
прогрессе, которые так жалко утомляют среди раздора и насилия. Прудон
пожертвовал пониманью революции ее идолами, ее языком и перенес
нравственность на единственную реальную почву - грудь человеческую,
признающую один разум и никаких кумиров, "разве его". (426)
И после всего этого великий иконоборец испугался освобожденной личности
человека, потому что, освободив ее отвлеченно, он впал снова в метафизику,
придал ей небывалую волю, не сладил с нею и повел на закла-viie. богу
бесчеловечному, холодному богу справедливости, богу равновесия, тишины,
покоя, богу браминов, ищущих потерять все личное и распуститься, опочить в
бесконечном мире ничтожества.
На пустом алтаре поставлены весы. Это будут новые каудинские фуркулы
для человечества.
"Справедливость", к которой он стремится, даже не художественная
гармония Платоновой республики, не изящное уравновешивание страстей и жертв.
Галльский трибун ничего не берет из "анархической и легкомысленной Греции",
он стоически попирает ногами личные чувства, а не ищет согласовать их с
требой семьи и общины. "Свободная" личность у него часовой и работник без
выслуги, она несет службу и должна стоять на карауле до смены смертью, она
должна морить в себе все лично-страстное, все внешнее долгу, потому что она
- не она, ее смысл, ее сущность вне ее, она - орган справедливости, она
предназначена, как дева Мария, носить в мучениях идею и водворить ее на свет
для спасения государства.
Семья, первая ячейка общества, первые ясли справедливости, осуждена на
вечную, безвыходную работу; она должна служить жертвенником очищения от
личного, в ней должны быть вытравлены страсти. Суровая римская семья, в
современной мастерской, - идеал Прудона. Христианство слишком изнежило
семейную жизнь, оно предпочло Марию - Марфе, мечтательницу - хозяйке, оно
простило согрешившей и протянуло руку раскаявшейся за то, что она много
любила, а в Прудоновой семье именно надобно мало любить, И это не все:
христианство гораздо выше ставит личность, чем семейные отношения ее. Оно
сказало сыну:
"Брось отца и мать и иди за мной",-сыну, которого следует, во имя
воплощения справедливости, снова заковать в колодки безусловной отцовской
власти,- сыну, который не может иметь воли при отце, пуще всего в выборе
жены. Он должен закалиться в рабстве, чтоб в свою очередь сделаться тираном
детей, рожденных без любви, по долгу, для продолжения семьи. (427) В этой
семье брак будет нерасторгаем, но зато холодный, как лед; брак собственно
победа над любовью, чем меньше любви между женой-кухаркой и
мужем-работником, тем лучше. И эти старые, изношенные пугала из гегелизма
правой стороны пришлось-то мне еще раз увидеть под пером Прудона!
Чувство изгнано, все замерло, цвета исчезли, остался утомительный,
тупой, безвыходный труд современного пролетария,-труд, от которого по
крайней мере была свободна аристократическая семья древнего Рима, основанная
на рабстве; нет больше ни поэзии церкви, ни бреда веры, ни упованья рая,
даже и стихов к тем порам "н
освободилась не только от небесных привидений, но и от земных; она
перешагнула через сентиментальную апотеозу человечества, через фатализм
прогресса, у ней нет тех неизменяемых литий о братстве, демократии и
прогрессе, которые так жалко утомляют среди раздора и насилия. Прудон
пожертвовал пониманью революции ее идолами, ее языком и перенес
нравственность на единственную реальную почву - грудь человеческую,
признающую один разум и никаких кумиров, "разве его". (426)
И после всего этого великий иконоборец испугался освобожденной личности
человека, потому что, освободив ее отвлеченно, он впал снова в метафизику,
придал ей небывалую волю, не сладил с нею и повел на закла-viie. богу
бесчеловечному, холодному богу справедливости, богу равновесия, тишины,
покоя, богу браминов, ищущих потерять все личное и распуститься, опочить в
бесконечном мире ничтожества.
На пустом алтаре поставлены весы. Это будут новые каудинские фуркулы
для человечества.
"Справедливость", к которой он стремится, даже не художественная
гармония Платоновой республики, не изящное уравновешивание страстей и жертв.
Галльский трибун ничего не берет из "анархической и легкомысленной Греции",
он стоически попирает ногами личные чувства, а не ищет согласовать их с
требой семьи и общины. "Свободная" личность у него часовой и работник без
выслуги, она несет службу и должна стоять на карауле до смены смертью, она
должна морить в себе все лично-страстное, все внешнее долгу, потому что она
- не она, ее смысл, ее сущность вне ее, она - орган справедливости, она
предназначена, как дева Мария, носить в мучениях идею и водворить ее на свет
для спасения государства.
Семья, первая ячейка общества, первые ясли справедливости, осуждена на
вечную, безвыходную работу; она должна служить жертвенником очищения от
личного, в ней должны быть вытравлены страсти. Суровая римская семья, в
современной мастерской, - идеал Прудона. Христианство слишком изнежило
семейную жизнь, оно предпочло Марию - Марфе, мечтательницу - хозяйке, оно
простило согрешившей и протянуло руку раскаявшейся за то, что она много
любила, а в Прудоновой семье именно надобно мало любить, И это не все:
христианство гораздо выше ставит личность, чем семейные отношения ее. Оно
сказало сыну:
"Брось отца и мать и иди за мной",-сыну, которого следует, во имя
воплощения справедливости, снова заковать в колодки безусловной отцовской
власти,- сыну, который не может иметь воли при отце, пуще всего в выборе
жены. Он должен закалиться в рабстве, чтоб в свою очередь сделаться тираном
детей, рожденных без любви, по долгу, для продолжения семьи. (427) В этой
семье брак будет нерасторгаем, но зато холодный, как лед; брак собственно
победа над любовью, чем меньше любви между женой-кухаркой и
мужем-работником, тем лучше. И эти старые, изношенные пугала из гегелизма
правой стороны пришлось-то мне еще раз увидеть под пером Прудона!
Чувство изгнано, все замерло, цвета исчезли, остался утомительный,
тупой, безвыходный труд современного пролетария,-труд, от которого по
крайней мере была свободна аристократическая семья древнего Рима, основанная
на рабстве; нет больше ни поэзии церкви, ни бреда веры, ни упованья рая,
даже и стихов к тем порам "н