нции,
которому было еще что сказать.
Последний раз я виделся с Прудоном в С.-Пелажи, меня высылали из
Франции,-ему оставались еще два года тюрьмы. Печально простились мы с ним,
не было (424) ни тени близкой надежды. Прудон сосредоточенно молчал, досада
кипела во мне; у обоих было много дум в голове, но говорить не хотелось.
Я много слышал о его жесткости, rudesse227, нетерпимости, на себе я
ничего подобного не испытал. То, что мягкие люди называют его жесткостью -
были упругие мышцы бойца; нахмуренное чело показывало только сильную работу
мысли; в гневе он напоминал сердящегося Лютера или Кромвеля, смеющегося над
Крупионом. Он знал, что я его понимаю, знал и то, как немногие его понимают,
и ценил это. Он знал, что его считали за человека мало экспансивного и,
услышав от Мишле о несчастии, постигшем мою мать и Колю, он написал мне из
С.-Пелажи между прочим: "Неужели судьба еще и с этой стороны должна добивать
нас? Я не могу прийти в себя от этого ужасного происшествия. Я вас люблю и
глубоко ношу вас здесь, в этой груди, которую так многие считают каменной".
С тех пор я не видал его228; в 1851 году, когда я, по милости Леона
Фоше, приезжал в Париж на несколько дней, он был отослан в какую-то
центральную тюрьму. Через год я был проездом и тайком в Париже, Прудон тогда
лечился в Безансоне.
У Прудона есть отшибленный угол, и тут он неисправим, тут предел его
личности, и, как всегда бывает, за ним он консерватор и человек предания. Я
говорю о его воззрении на семейную жизнь и на значение женщины вообще.
- Как счастлив наш N. - говаривал Прудон шутя,-у него жена не настолько
глупа, чтоб, не умела приготовить хорошего pot au feu229, и не настолько
умна, чтоб толковать о его статьях. Это все, что надобно для домашнего
счастья.
В этой шутке Прудон, смеясь, выразил серьезную основу своего воззрения
на женщину. Понятия его о семейных отношениях грубы и реакционны, но и в них
выражается не мещанский элемент горожанина, а скорее упорное чувство
сельского pater familiasa230, гордо (425) считающего женщину за подвластную
работницу, а себя за самодержавную главу дома.
Года полтора после того, как это было написано, Прудон издал свое
большое сочинение "О справедливости в церкви и в революции".
Книгу эту, за которую одичалая Франция снова осудила его на три года
тюрьмы, прочитал я внимательно и закрыл третий том, задавленный мрачными
мыслями.
Тяжкое... тяжкое время!.. Разлагающий воздух его одуряет сильнейших...
И этот "ярый боец" не выдержал, надломился; в его последнем труде я
вижу ту же мощную диалектику, тот же размах, но она приводит уже его к
прежде задуманным результатам; она уже не свободна в последнем слове. Я под
конец книги следил за Прудоном, как Кент следил за королем Лиром, ожидая,
когда он образумится, но он заговаривался больше и больше, - такие же
припадки нетерпимости, необузданной речи, как у Лира, и так же "Every
inch"231 обличает талант, но... талант "тронутый". И он бежит с трупом -
только не дочери, а матери, которую считает живой!232
Романская мысль, религиозная в самом отрицании, суеверная в сомнении,
отвергающая одни авторитеты во имя других, редко погружалась далее, глубже
in medias res233 действительности, редко так диалектически смело и верно
снимала с себя все путы, как в этой книге. Она отрешилась в ней не только от
грубого дуал
которому было еще что сказать.
Последний раз я виделся с Прудоном в С.-Пелажи, меня высылали из
Франции,-ему оставались еще два года тюрьмы. Печально простились мы с ним,
не было (424) ни тени близкой надежды. Прудон сосредоточенно молчал, досада
кипела во мне; у обоих было много дум в голове, но говорить не хотелось.
Я много слышал о его жесткости, rudesse227, нетерпимости, на себе я
ничего подобного не испытал. То, что мягкие люди называют его жесткостью -
были упругие мышцы бойца; нахмуренное чело показывало только сильную работу
мысли; в гневе он напоминал сердящегося Лютера или Кромвеля, смеющегося над
Крупионом. Он знал, что я его понимаю, знал и то, как немногие его понимают,
и ценил это. Он знал, что его считали за человека мало экспансивного и,
услышав от Мишле о несчастии, постигшем мою мать и Колю, он написал мне из
С.-Пелажи между прочим: "Неужели судьба еще и с этой стороны должна добивать
нас? Я не могу прийти в себя от этого ужасного происшествия. Я вас люблю и
глубоко ношу вас здесь, в этой груди, которую так многие считают каменной".
С тех пор я не видал его228; в 1851 году, когда я, по милости Леона
Фоше, приезжал в Париж на несколько дней, он был отослан в какую-то
центральную тюрьму. Через год я был проездом и тайком в Париже, Прудон тогда
лечился в Безансоне.
У Прудона есть отшибленный угол, и тут он неисправим, тут предел его
личности, и, как всегда бывает, за ним он консерватор и человек предания. Я
говорю о его воззрении на семейную жизнь и на значение женщины вообще.
- Как счастлив наш N. - говаривал Прудон шутя,-у него жена не настолько
глупа, чтоб, не умела приготовить хорошего pot au feu229, и не настолько
умна, чтоб толковать о его статьях. Это все, что надобно для домашнего
счастья.
В этой шутке Прудон, смеясь, выразил серьезную основу своего воззрения
на женщину. Понятия его о семейных отношениях грубы и реакционны, но и в них
выражается не мещанский элемент горожанина, а скорее упорное чувство
сельского pater familiasa230, гордо (425) считающего женщину за подвластную
работницу, а себя за самодержавную главу дома.
Года полтора после того, как это было написано, Прудон издал свое
большое сочинение "О справедливости в церкви и в революции".
Книгу эту, за которую одичалая Франция снова осудила его на три года
тюрьмы, прочитал я внимательно и закрыл третий том, задавленный мрачными
мыслями.
Тяжкое... тяжкое время!.. Разлагающий воздух его одуряет сильнейших...
И этот "ярый боец" не выдержал, надломился; в его последнем труде я
вижу ту же мощную диалектику, тот же размах, но она приводит уже его к
прежде задуманным результатам; она уже не свободна в последнем слове. Я под
конец книги следил за Прудоном, как Кент следил за королем Лиром, ожидая,
когда он образумится, но он заговаривался больше и больше, - такие же
припадки нетерпимости, необузданной речи, как у Лира, и так же "Every
inch"231 обличает талант, но... талант "тронутый". И он бежит с трупом -
только не дочери, а матери, которую считает живой!232
Романская мысль, религиозная в самом отрицании, суеверная в сомнении,
отвергающая одни авторитеты во имя других, редко погружалась далее, глубже
in medias res233 действительности, редко так диалектически смело и верно
снимала с себя все путы, как в этой книге. Она отрешилась в ней не только от
грубого дуал