которых текли реки слез, реки крови, - слова, заставляющие
содрогаться нас, как воспоминание об инквизиции, пытке, чуме... и притом
слова, под которыми, как под дамокловым мечом-жила и живет семья.
Их не выгонишь за дверь ни бранью, ни отрицанием. Они остаются за углом
и дремлют, готовые при малейшем поводе все губить: близкое и дальнее, губить
нас самих...
Видно, надобно оставить благое намерение тушить дотла такие тлеющие
пожары и скромно ограничиться только тем, чтоб разрушительный огонь
человечески направить и укротить. Логикой страстей обуздать нельзя, так, как
судом нельзя их оправдать. Страсти - факты, а не догматы.
Ревность, сверх того, состояла на особых правах. Сама по себе сильная и
совершенно естественная страсть - она до сих пор, вместо обуздания,
-укрощения, была только подстрекаема. Христианское учение, ставящее, из
ненависти к телу, все плотское на необыкновенную высоту, аристократическое
поклонение своей крови, чистоте породы развило до нелепости понятие
несмываемого пятна, смертельной обиды. Ревность получила jus gladii243,
право суда и мести. Она сделалась долгом чести, чуть не добродетелью. Все
это не выдерживает ни малейшей критики-но затем все же на дне души остается
очень реальное и несокрушимое чувство боли, несчастия, называемое
ревностью,-чувство элементарное, как само чувство любви, противостоящее
всякому отрицанию,-чувство "ирредуктибельное"244.
...Тут опять те вечные грани, те кавдинские фуркулы, под которые нас
гонит история. С обеих сторон правда. с обеих - ложь. Бойким entweder -
oder245 и тут ничего не возьмешь. В минуту полного отрицания одного из
терминов, он возвращается, так как за последней четвертью месяца является с
другой стороны первая.
Гегель снимал эти пограничные столбы человеческого разума, подымаясь в
безусловный дух; в нем они не исчезали, а преображались, исполнялись, как
выра(432)жалась немецкая теологическая наука, - это мистицизм, философская
теодицея, аллегория и самое дело, намеренно смешанные. Все религиозные
примирения непримиримого делаются искуплениями, то есть священным
преобразованием, священным обманом, таким разрешением, которое не разрешает,
а дается на веру. Что может быть противоположное личной воли и
необходимости, а верой и они легко примиряются. Человек безропотно в одно и
то же время принимает справедливость наказания за поступок, который был
предопределен.
Сам Прудон поступил, в другом порядке вопросов, гораздо
человечественнее немецкой науки. Он выходит из экономических противоречий
тем, что признает обе стороны под обузданием высшего начала.
Собственность-право и собственность-краяса становятся рядом, в вечном
колебании, в вечном восполнении, под постоянно растущим миродержавием
справедливости. Ясно, что противоречия и спор переносятся в другую сферу и
что к отчету требовать приходится понятие Справедливости больше, чем право
собственности.
Чем высшее .начало проще, менее мистично и менее односторонне, чем оно
реальнее и прилагаемее, тем полнее оно сводит термины противоречащие на их
наименьшее выражение.
Безусловный, "перехватывающий" дух Гегеля заменен у Прудона грозною
идеей Справедливости.
Но и ею вряд ли разрешатся вопросы страстей. Страсть сама по себе
несправедлива. Справедливость отвлекается от
содрогаться нас, как воспоминание об инквизиции, пытке, чуме... и притом
слова, под которыми, как под дамокловым мечом-жила и живет семья.
Их не выгонишь за дверь ни бранью, ни отрицанием. Они остаются за углом
и дремлют, готовые при малейшем поводе все губить: близкое и дальнее, губить
нас самих...
Видно, надобно оставить благое намерение тушить дотла такие тлеющие
пожары и скромно ограничиться только тем, чтоб разрушительный огонь
человечески направить и укротить. Логикой страстей обуздать нельзя, так, как
судом нельзя их оправдать. Страсти - факты, а не догматы.
Ревность, сверх того, состояла на особых правах. Сама по себе сильная и
совершенно естественная страсть - она до сих пор, вместо обуздания,
-укрощения, была только подстрекаема. Христианское учение, ставящее, из
ненависти к телу, все плотское на необыкновенную высоту, аристократическое
поклонение своей крови, чистоте породы развило до нелепости понятие
несмываемого пятна, смертельной обиды. Ревность получила jus gladii243,
право суда и мести. Она сделалась долгом чести, чуть не добродетелью. Все
это не выдерживает ни малейшей критики-но затем все же на дне души остается
очень реальное и несокрушимое чувство боли, несчастия, называемое
ревностью,-чувство элементарное, как само чувство любви, противостоящее
всякому отрицанию,-чувство "ирредуктибельное"244.
...Тут опять те вечные грани, те кавдинские фуркулы, под которые нас
гонит история. С обеих сторон правда. с обеих - ложь. Бойким entweder -
oder245 и тут ничего не возьмешь. В минуту полного отрицания одного из
терминов, он возвращается, так как за последней четвертью месяца является с
другой стороны первая.
Гегель снимал эти пограничные столбы человеческого разума, подымаясь в
безусловный дух; в нем они не исчезали, а преображались, исполнялись, как
выра(432)жалась немецкая теологическая наука, - это мистицизм, философская
теодицея, аллегория и самое дело, намеренно смешанные. Все религиозные
примирения непримиримого делаются искуплениями, то есть священным
преобразованием, священным обманом, таким разрешением, которое не разрешает,
а дается на веру. Что может быть противоположное личной воли и
необходимости, а верой и они легко примиряются. Человек безропотно в одно и
то же время принимает справедливость наказания за поступок, который был
предопределен.
Сам Прудон поступил, в другом порядке вопросов, гораздо
человечественнее немецкой науки. Он выходит из экономических противоречий
тем, что признает обе стороны под обузданием высшего начала.
Собственность-право и собственность-краяса становятся рядом, в вечном
колебании, в вечном восполнении, под постоянно растущим миродержавием
справедливости. Ясно, что противоречия и спор переносятся в другую сферу и
что к отчету требовать приходится понятие Справедливости больше, чем право
собственности.
Чем высшее .начало проще, менее мистично и менее односторонне, чем оно
реальнее и прилагаемее, тем полнее оно сводит термины противоречащие на их
наименьшее выражение.
Безусловный, "перехватывающий" дух Гегеля заменен у Прудона грозною
идеей Справедливости.
Но и ею вряд ли разрешатся вопросы страстей. Страсть сама по себе
несправедлива. Справедливость отвлекается от