умные, как Пьер Леру и
Консидеран, не понимают ни его точки отправления, ни его метода. Они
привыкли играть вперед подтасованными идеями, ходить в известном наряде, по
торной дороге к знакомым местам. Прудон часто ломится целиком, не боясь
помять чего-нибудь по пути, не жалея ни раздавить, что попадется, ни зайти
слишком далеко. У него нет ни той чувствительности, ни того риторического,
революционного целомудрия, которое у французов заменяет протестантский
пиетизм... Оттого он и остается одиноким между своими, более пугая, чем
убеждая своей силой, (414)
Говорят, что у Прудона германский ум. Это неправда, напротив, его ум
совершенно французский; в нем тот. родоначальный галло-франкский гений,
который является в Рабле, в Монтене, в Вольтере и Дидро... даже в Паскале.
Он только усвоил себе диалектический метод Гегеля, как усвоил себе и все
приемы католической контроверзы; но ни Гегелева философия, ни католическое
богословие не дали ему ни содержания, ни характера-для него это орудия,
которыми он пытает свой предмет, и орудия эти он так приладил и обтесал
по-своему, как приладил французский язык к своей сильной и энергической
мысли. Такие люди слишком твердо стоят на своих ногах, чтоб чему-нибудь
покориться, чтоб дать себя заарканить.
- Мне очень нравится ваша система,-сказал Прудону один английский
турист.
- Да у меня нет никакой системы, - отвечал с неудовольствием Прудон, и
был прав.
Это-то именно и сбивает его соотечественников, привыкших к нравоучениям
на конце басни, к систематическим формулам, оглавлениям, к отвлеченным
обязательным рецептам.
Прудон сидит у кровати больного и говорит, что он очень плох потому и
потому. Умирающему не поможешь, строя идеальную теорию о том, как он мог- бы
быть здоров, не будь он болен, или предлагая ему лекарства, превосходные
сами по себе, но которых он принять не может или которых совсем нет налицо.
Наружные признаки и явления финансового мира служат для него так, как
зубы животных служили для Кювье, лестницей, по которой он спускается в
тайники общественной жизни: он по ним изучает силы, влекущие больное тело к
разложению. Если он после каждого наблюдения провозглашает новую победу
смерти, разве это его вина? Тут нет родных, которых страшно испугать, - мы
сами умираем этой смертью. Толпа с негодованием кричит: "Лекарства!
лекарства! или молчи о болезни!" Да зачем же молчать? Только в самовластных
правлениях запрещают говорить о неурожаях, заразах и о числе побитых на
войне. Лекарство, видно, нелегко находится; мало ли какие опыты делали во
Франции со времени неумеренных кровопусканий 1793: ее лечили победами и
усиленными моционами, заставляя (415) ходить в Египет, в Россию, ее лечили
парламентаризмом и ажиотажем, маленькой республикой и маленьким Наполеоном -
что же, лучше, что ли, стало? Сам Прудон попробовал было раз свою патологию
и срезался на Народном банке, - несмотря на то, что сама по себе взятая,
идея его верна. По несчастию, он в заговаривание не верит, а то и он
причитывал бы ко всему:
"Союз народов! Союз народов! Всеобщая республика! Всемирное братство!
Grande armee de la democratie!"215 Он не употребляет этих фраз, не щадит
революционных староверов, и за то французы его считают эгоистом,
индивидуалистом, чуть не ренегатом и изменником.
Я помню сочинения Пр
Консидеран, не понимают ни его точки отправления, ни его метода. Они
привыкли играть вперед подтасованными идеями, ходить в известном наряде, по
торной дороге к знакомым местам. Прудон часто ломится целиком, не боясь
помять чего-нибудь по пути, не жалея ни раздавить, что попадется, ни зайти
слишком далеко. У него нет ни той чувствительности, ни того риторического,
революционного целомудрия, которое у французов заменяет протестантский
пиетизм... Оттого он и остается одиноким между своими, более пугая, чем
убеждая своей силой, (414)
Говорят, что у Прудона германский ум. Это неправда, напротив, его ум
совершенно французский; в нем тот. родоначальный галло-франкский гений,
который является в Рабле, в Монтене, в Вольтере и Дидро... даже в Паскале.
Он только усвоил себе диалектический метод Гегеля, как усвоил себе и все
приемы католической контроверзы; но ни Гегелева философия, ни католическое
богословие не дали ему ни содержания, ни характера-для него это орудия,
которыми он пытает свой предмет, и орудия эти он так приладил и обтесал
по-своему, как приладил французский язык к своей сильной и энергической
мысли. Такие люди слишком твердо стоят на своих ногах, чтоб чему-нибудь
покориться, чтоб дать себя заарканить.
- Мне очень нравится ваша система,-сказал Прудону один английский
турист.
- Да у меня нет никакой системы, - отвечал с неудовольствием Прудон, и
был прав.
Это-то именно и сбивает его соотечественников, привыкших к нравоучениям
на конце басни, к систематическим формулам, оглавлениям, к отвлеченным
обязательным рецептам.
Прудон сидит у кровати больного и говорит, что он очень плох потому и
потому. Умирающему не поможешь, строя идеальную теорию о том, как он мог- бы
быть здоров, не будь он болен, или предлагая ему лекарства, превосходные
сами по себе, но которых он принять не может или которых совсем нет налицо.
Наружные признаки и явления финансового мира служат для него так, как
зубы животных служили для Кювье, лестницей, по которой он спускается в
тайники общественной жизни: он по ним изучает силы, влекущие больное тело к
разложению. Если он после каждого наблюдения провозглашает новую победу
смерти, разве это его вина? Тут нет родных, которых страшно испугать, - мы
сами умираем этой смертью. Толпа с негодованием кричит: "Лекарства!
лекарства! или молчи о болезни!" Да зачем же молчать? Только в самовластных
правлениях запрещают говорить о неурожаях, заразах и о числе побитых на
войне. Лекарство, видно, нелегко находится; мало ли какие опыты делали во
Франции со времени неумеренных кровопусканий 1793: ее лечили победами и
усиленными моционами, заставляя (415) ходить в Египет, в Россию, ее лечили
парламентаризмом и ажиотажем, маленькой республикой и маленьким Наполеоном -
что же, лучше, что ли, стало? Сам Прудон попробовал было раз свою патологию
и срезался на Народном банке, - несмотря на то, что сама по себе взятая,
идея его верна. По несчастию, он в заговаривание не верит, а то и он
причитывал бы ко всему:
"Союз народов! Союз народов! Всеобщая республика! Всемирное братство!
Grande armee de la democratie!"215 Он не употребляет этих фраз, не щадит
революционных староверов, и за то французы его считают эгоистом,
индивидуалистом, чуть не ренегатом и изменником.
Я помню сочинения Пр