удона, от его рассуждения "О собственности" до
"Биржевого руководства"; многое изменилось в его мыслях, - еще бы, прожить
такую эпоху, как наша, и свистать тот же дуэт а moll-ный, как Платон
Михайлович в "Горе от ума". В этих переменах именно и бросается в глаза
внутреннее единство, связующее их от диссертации, написанной на школьную
задачу безансонской академии до недавно вышедшего carmen horrendum216
биржевого распутства, тот же порядок мыслей, развиваясь, видоизменяясь,
отражая события, идет и через "Противоречия" политической экономии, и через
его "Исповедь", и через его "журнал".
Косность мысли принадлежит религии и доктринаризму; они предполагают
упорную ограниченность, оконченную замкнутость, живущую особняком или в
своем тесном круге, отвергающем все, что жизнь вносит нового... или по
крайней мере не заботясь о том. Реальная истина должна находиться под
влиянием событий, отражать их, оставаясь верною себе, иначе она не была бы
живой истиной, а истиной вечной, успокоившейся от треволнений мира сего - в
мертвой тишине святого застоя217. (416)
Где и в каком случае, случалось мне спрашивать, Прудон изменил
органическим основам своего воззрения? Мне всякий раз отвечали его
политическими ошибками, его промахами в революционной дипломации. За
политические ошибки он, как журналист, конечно, повинен ответом, но и тут он
виноват не перед" собой; напротив, часть его ошибок происходила от того, что
он верил своим началам больше, "чем партии, к которой он поневоле
принадлежал и с которой он не имел ничего общего, а был собственно соединен
только ненавистью к общему врагу.
Политическая деятельность не составляла ни его силы, ни основы той
мысли, которую он облекал во все доспехи своей диалектики. Совсем напротив,
везде ясно видно, что политика, в смысле старого либерализма и
конституционной республики, стоит у него на втором плане, как что-то
полупрошедшее, уходящее. В политических вопросах он равнодушен, готов делать
уступки, потому что не приписывает особой важности формам, которые, по его
мнению, не существенны. В подобном отношении к религиозному вопросу стоят
все, оставившие христианскую точку зрения. Я могу признавать, что
конституционная религия протестантизма несколько посвободнее католического
самодержавия, но принимать к сердцу вопрос об исповедании и церкви не могу;
я вследствие этого наделаю, вероятно, ошибок и уступок, которых избежит
всякий самый пошлый бакалавр богословия или приходский поп.
Без сомнения, не место было Прудона в Народном собрании так, как оно
было составлено, и личность его терялась в этом мещанском вертепе. Прудон в
своей "Исповеди революционера" говорит, что он не умел найтиться в Собрании.
Да что же мог там делать человек, который Маррастовой конституции, этому
кислому плоду семимесячной работы семисот голов, сказал:
"Я подаю голос против вашей конституции не. только потому, что она
дурна, но и потому, что она - конституция".
Парламентская чернь отвечала на одну из его речей: "Речь - в "Монитер",
оратора - в сумасшедший дом!" Я не думаю, чтоб в людской памяти было много
подобных парламентских анекдотов, - с тех пор как александрийский архиерей
возил с собой на вселенские (417) соборы каких-то послушников, вооруженных
во имя богородицы дубинами, и до вашингтонских сенаторов, до
"Биржевого руководства"; многое изменилось в его мыслях, - еще бы, прожить
такую эпоху, как наша, и свистать тот же дуэт а moll-ный, как Платон
Михайлович в "Горе от ума". В этих переменах именно и бросается в глаза
внутреннее единство, связующее их от диссертации, написанной на школьную
задачу безансонской академии до недавно вышедшего carmen horrendum216
биржевого распутства, тот же порядок мыслей, развиваясь, видоизменяясь,
отражая события, идет и через "Противоречия" политической экономии, и через
его "Исповедь", и через его "журнал".
Косность мысли принадлежит религии и доктринаризму; они предполагают
упорную ограниченность, оконченную замкнутость, живущую особняком или в
своем тесном круге, отвергающем все, что жизнь вносит нового... или по
крайней мере не заботясь о том. Реальная истина должна находиться под
влиянием событий, отражать их, оставаясь верною себе, иначе она не была бы
живой истиной, а истиной вечной, успокоившейся от треволнений мира сего - в
мертвой тишине святого застоя217. (416)
Где и в каком случае, случалось мне спрашивать, Прудон изменил
органическим основам своего воззрения? Мне всякий раз отвечали его
политическими ошибками, его промахами в революционной дипломации. За
политические ошибки он, как журналист, конечно, повинен ответом, но и тут он
виноват не перед" собой; напротив, часть его ошибок происходила от того, что
он верил своим началам больше, "чем партии, к которой он поневоле
принадлежал и с которой он не имел ничего общего, а был собственно соединен
только ненавистью к общему врагу.
Политическая деятельность не составляла ни его силы, ни основы той
мысли, которую он облекал во все доспехи своей диалектики. Совсем напротив,
везде ясно видно, что политика, в смысле старого либерализма и
конституционной республики, стоит у него на втором плане, как что-то
полупрошедшее, уходящее. В политических вопросах он равнодушен, готов делать
уступки, потому что не приписывает особой важности формам, которые, по его
мнению, не существенны. В подобном отношении к религиозному вопросу стоят
все, оставившие христианскую точку зрения. Я могу признавать, что
конституционная религия протестантизма несколько посвободнее католического
самодержавия, но принимать к сердцу вопрос об исповедании и церкви не могу;
я вследствие этого наделаю, вероятно, ошибок и уступок, которых избежит
всякий самый пошлый бакалавр богословия или приходский поп.
Без сомнения, не место было Прудона в Народном собрании так, как оно
было составлено, и личность его терялась в этом мещанском вертепе. Прудон в
своей "Исповеди революционера" говорит, что он не умел найтиться в Собрании.
Да что же мог там делать человек, который Маррастовой конституции, этому
кислому плоду семимесячной работы семисот голов, сказал:
"Я подаю голос против вашей конституции не. только потому, что она
дурна, но и потому, что она - конституция".
Парламентская чернь отвечала на одну из его речей: "Речь - в "Монитер",
оратора - в сумасшедший дом!" Я не думаю, чтоб в людской памяти было много
подобных парламентских анекдотов, - с тех пор как александрийский архиерей
возил с собой на вселенские (417) соборы каких-то послушников, вооруженных
во имя богородицы дубинами, и до вашингтонских сенаторов, до