т близости с ними.
Правда, подчас кажется, что еще есть в груди чувства, слова, которых
жаль не высказать, которые сделали бы много добра, по крайней мере отрады
слушающему, и становится жаль, зачем все это должно заглохнуть и пропасть в
душе, как взгляд рассеивается и (361) пропадает в пустой дали... но и это -
скорее догорающее зарево, отражение уходящего прошедшего.
К нему-то я и обернулся. Я оставил чужой мне мир и воротился к вам; и
вот мы с вами живем второй год, как бывало, видаемся каждый день, и ничего
не переменилось, никто не отошел, не состарелся, никто не умер - и мне так
дома с вами и так ясно, что у меня нет другой почвы - кроме нашей, другого
призвания, кроме того, на которое я себя обрекал с детских лет.
Рассказ мой о былом, может, скучен, слаб - но вы, друзья, примите его
радушно; этот труд помог мне пережить страшную эпоху, он меня вывел из
праздного отчаяния, в котором я погибал, он меня воротил к вам, С ним я
вхожу не весело, но спокойно (как сказал поэт, которого я безмерно люблю) в
мою зиму:
"Lieta no... та sicura!"159 - говорит Леопарди о смерти в своем "Ruysch
e Ie sui mummie".
Так, без вашей воли, без вашего ведома вы выручили меня, - примите же
сей череп - он вам принадлежит по праву.
Isle of Wigt, Ventnor 1 октября 1855 г
ГЛАВА XXXIX
Деньги и. полиция -Император Джеме Ротшильд и банкир Николай Романов. -
Полиция и деньги.
В декабре .1849 года я узнал, что доверенность на залог моего имения,
посланная из Парижа и засвидетельствованная в посольстве, уничтожена и что
вслед за тем на капитал моей матери наложено запрещение. Терять времени было
нечего, я, как уже сказал в прошлой главе, бросил тотчас Женеву и поехал к
моей матери.
Глупо или притворно было бы в наше время денежного неустройства
пренебрегать состоянием. Деньги - независимость, сила, оружие. А оружие
никто не бросает во время войны, хотя бы оно и было неприятельское, даже
ржавое. Рабство нищеты страшно, я изучил его во всех видах, живши годы с
людьми, которые спаслись, в чем были, от политических кораблекрушений. (362)
Поэтому я считал справедливым и необходимым принять все меры, чтоб вырвать
что можно из медвежьих лап русского правительства.
Я и то чуть не потерял всего. Когда я ехал из России, у меня не было
никакого определенного плана, я хотел только остаться донельзя за границей.
Пришла революция 1848 рода и увлекла меня в свой круговорот, прежде чем я
что-нибудь сделал для спасения моего состояния. Добрые люди винили меня за
то, что я замешался, очертя голову, в политические движения и предоставил на
волю божью будущность семьи, - может, оно и было не .совсем осторожно; но
если б, живши в Риме в 1848 году, я сидел дома и придумывал средства, как
спасти свое именье в то время, как вспрянувшая Италия кипела пред моими
окнами, тогда я, вероятно, не остался бы в чужих краях, а поехал бы в
Петербург, снова вступил бы на службу, мог бы быть "вице-губернатором", за
"обер-прокурорским столом" и говорил бы своему секретарю "ты", а своему
министру "ваше высокопревосходительство!"
Столько воздержности и благоразумия у меня не было, и теперь я
стократно благословляю это. Беднее было бы сердце и память, если б я
пропустил те светлые мгновения веры и восторженности! Чем было бы выкуплено
для меня лишение их? да и что для меня- чем было бы выкуплено для то
Правда, подчас кажется, что еще есть в груди чувства, слова, которых
жаль не высказать, которые сделали бы много добра, по крайней мере отрады
слушающему, и становится жаль, зачем все это должно заглохнуть и пропасть в
душе, как взгляд рассеивается и (361) пропадает в пустой дали... но и это -
скорее догорающее зарево, отражение уходящего прошедшего.
К нему-то я и обернулся. Я оставил чужой мне мир и воротился к вам; и
вот мы с вами живем второй год, как бывало, видаемся каждый день, и ничего
не переменилось, никто не отошел, не состарелся, никто не умер - и мне так
дома с вами и так ясно, что у меня нет другой почвы - кроме нашей, другого
призвания, кроме того, на которое я себя обрекал с детских лет.
Рассказ мой о былом, может, скучен, слаб - но вы, друзья, примите его
радушно; этот труд помог мне пережить страшную эпоху, он меня вывел из
праздного отчаяния, в котором я погибал, он меня воротил к вам, С ним я
вхожу не весело, но спокойно (как сказал поэт, которого я безмерно люблю) в
мою зиму:
"Lieta no... та sicura!"159 - говорит Леопарди о смерти в своем "Ruysch
e Ie sui mummie".
Так, без вашей воли, без вашего ведома вы выручили меня, - примите же
сей череп - он вам принадлежит по праву.
Isle of Wigt, Ventnor 1 октября 1855 г
ГЛАВА XXXIX
Деньги и. полиция -Император Джеме Ротшильд и банкир Николай Романов. -
Полиция и деньги.
В декабре .1849 года я узнал, что доверенность на залог моего имения,
посланная из Парижа и засвидетельствованная в посольстве, уничтожена и что
вслед за тем на капитал моей матери наложено запрещение. Терять времени было
нечего, я, как уже сказал в прошлой главе, бросил тотчас Женеву и поехал к
моей матери.
Глупо или притворно было бы в наше время денежного неустройства
пренебрегать состоянием. Деньги - независимость, сила, оружие. А оружие
никто не бросает во время войны, хотя бы оно и было неприятельское, даже
ржавое. Рабство нищеты страшно, я изучил его во всех видах, живши годы с
людьми, которые спаслись, в чем были, от политических кораблекрушений. (362)
Поэтому я считал справедливым и необходимым принять все меры, чтоб вырвать
что можно из медвежьих лап русского правительства.
Я и то чуть не потерял всего. Когда я ехал из России, у меня не было
никакого определенного плана, я хотел только остаться донельзя за границей.
Пришла революция 1848 рода и увлекла меня в свой круговорот, прежде чем я
что-нибудь сделал для спасения моего состояния. Добрые люди винили меня за
то, что я замешался, очертя голову, в политические движения и предоставил на
волю божью будущность семьи, - может, оно и было не .совсем осторожно; но
если б, живши в Риме в 1848 году, я сидел дома и придумывал средства, как
спасти свое именье в то время, как вспрянувшая Италия кипела пред моими
окнами, тогда я, вероятно, не остался бы в чужих краях, а поехал бы в
Петербург, снова вступил бы на службу, мог бы быть "вице-губернатором", за
"обер-прокурорским столом" и говорил бы своему секретарю "ты", а своему
министру "ваше высокопревосходительство!"
Столько воздержности и благоразумия у меня не было, и теперь я
стократно благословляю это. Беднее было бы сердце и память, если б я
пропустил те светлые мгновения веры и восторженности! Чем было бы выкуплено
для меня лишение их? да и что для меня- чем было бы выкуплено для то