да, своя
официальная постановка, которые не были ложью, а скорей их идеалом.
Нам теперь дела нет до содержания этого идеала. Их процесс решен и
давно проигран. Мы хотим только указать, что мещанство, напротив, ни к чему
не обязывает, ни даже к военной службе, если только есть охотники, то есть
обязывает, per fas et nefas157, иметь собственность. Его евангелие коротко:
"Наживайся, умножай свой доход, как песок морской, пользуйся и злоупотребляй
своим денежным и нравственным капиталом, не разоряясь, и ты сыто и почетно
достигнешь долголетия, женишь своих детей и оставишь по себе хорошую
память".
Отрицание мира рыцарского и католического было необходимо и сделалось
не мещанами, а просто свободными людьми, то есть людьми, отрешившимися от
всяких гуртовых определений. Тут были рыцари, как Ульрих фон-Гуттен, и
дворяне, как Арует Вольтер, ученики часовщиков, как Руссо, полковые лекаря,
как Шиллер, и купеческие дети, как Гете. Мещанство воспользовалось их
работой и явилось освобожденным не только от царей, рабства, но и от всех
общественных тяг, кроме складчины для найма охраняющего их правительства.
Из протестантизма они сделали свою религию, - религию, примирявшую
совесть христианина с занятием ростовщика, - религию до того мещанскую, что
народ, ливший кровь за нее, ее оставил. В Англии чернь всего менее ходит в
церковь.
Из революции они хотели сделать свою республику, но она ускользнула
из-под их пальца так, как античная цивилизация ускользнула от варваров, то
есть без места в настоящем, но с надеждой на instaurationem magnam158.
Реформация и революция были сами до того испуганы пустотою мира, в
который они входили, что они искали спасения в двух монашествах: в холодном,
скуч(360)ном ханжестве пуританизма и в сухом, натянутом цивизме
республиканского формализма. Квакерская и якобинская нетерпимость были
основаны на страхе, что их почва не тверда; они видели, что им надобны были
сильные средства, чтобы уверить одних, что это церковь, других - что это
свобода.
Такова общая атмосфера европейской жизни. Она тяжелее и невыносимее
там, где современное западное состояние наибольше развито, там, где оно
вернее своим началам, где оно богаче, образованнее, то есть промышленное. И
вот отчего где-нибудь в Италии или Испании не так невыносимо удушливо жить,
как в Англии и во Франции... И вот отчего горная, бедная, сельская Швейцария
- единственный клочок Европы, в который можно удалиться с миром.
Эти отрывки, напечатанные в IV книге "Полярной звезды", оканчивались
следующим посвящением, писанным до приезда Огарева в Лондон и до смерти
Грановского:
...Прими сей череп - он
Принадлежит тебе по праву.
А. Пушкин.
На этом пока и остановимся. Когда-нибудь я напечатаю выпущенные главы и
напишу другие, без которых рассказ мой останется непонятным, усеченным,
может ненужным, во всяком случае будет не тем, чем я хотел, но все это
после, гораздо после...
Теперь расстанемтесь, и на прощанье одно слово к вам, друзья юности.
Когда все было схоронено, когда даже шум, долею вызванный мною, долею
сам накликавшийся, улегся около меня и люди разошлись по домам, я приподнял
голову и посмотрел вокруг: живого, родного не было ничего, кроме детей.
Побродивши между посторонних, еще присмотревшись к ним, я перестал в них
искать своих и отучился - не от людей, а о
официальная постановка, которые не были ложью, а скорей их идеалом.
Нам теперь дела нет до содержания этого идеала. Их процесс решен и
давно проигран. Мы хотим только указать, что мещанство, напротив, ни к чему
не обязывает, ни даже к военной службе, если только есть охотники, то есть
обязывает, per fas et nefas157, иметь собственность. Его евангелие коротко:
"Наживайся, умножай свой доход, как песок морской, пользуйся и злоупотребляй
своим денежным и нравственным капиталом, не разоряясь, и ты сыто и почетно
достигнешь долголетия, женишь своих детей и оставишь по себе хорошую
память".
Отрицание мира рыцарского и католического было необходимо и сделалось
не мещанами, а просто свободными людьми, то есть людьми, отрешившимися от
всяких гуртовых определений. Тут были рыцари, как Ульрих фон-Гуттен, и
дворяне, как Арует Вольтер, ученики часовщиков, как Руссо, полковые лекаря,
как Шиллер, и купеческие дети, как Гете. Мещанство воспользовалось их
работой и явилось освобожденным не только от царей, рабства, но и от всех
общественных тяг, кроме складчины для найма охраняющего их правительства.
Из протестантизма они сделали свою религию, - религию, примирявшую
совесть христианина с занятием ростовщика, - религию до того мещанскую, что
народ, ливший кровь за нее, ее оставил. В Англии чернь всего менее ходит в
церковь.
Из революции они хотели сделать свою республику, но она ускользнула
из-под их пальца так, как античная цивилизация ускользнула от варваров, то
есть без места в настоящем, но с надеждой на instaurationem magnam158.
Реформация и революция были сами до того испуганы пустотою мира, в
который они входили, что они искали спасения в двух монашествах: в холодном,
скуч(360)ном ханжестве пуританизма и в сухом, натянутом цивизме
республиканского формализма. Квакерская и якобинская нетерпимость были
основаны на страхе, что их почва не тверда; они видели, что им надобны были
сильные средства, чтобы уверить одних, что это церковь, других - что это
свобода.
Такова общая атмосфера европейской жизни. Она тяжелее и невыносимее
там, где современное западное состояние наибольше развито, там, где оно
вернее своим началам, где оно богаче, образованнее, то есть промышленное. И
вот отчего где-нибудь в Италии или Испании не так невыносимо удушливо жить,
как в Англии и во Франции... И вот отчего горная, бедная, сельская Швейцария
- единственный клочок Европы, в который можно удалиться с миром.
Эти отрывки, напечатанные в IV книге "Полярной звезды", оканчивались
следующим посвящением, писанным до приезда Огарева в Лондон и до смерти
Грановского:
...Прими сей череп - он
Принадлежит тебе по праву.
А. Пушкин.
На этом пока и остановимся. Когда-нибудь я напечатаю выпущенные главы и
напишу другие, без которых рассказ мой останется непонятным, усеченным,
может ненужным, во всяком случае будет не тем, чем я хотел, но все это
после, гораздо после...
Теперь расстанемтесь, и на прощанье одно слово к вам, друзья юности.
Когда все было схоронено, когда даже шум, долею вызванный мною, долею
сам накликавшийся, улегся около меня и люди разошлись по домам, я приподнял
голову и посмотрел вокруг: живого, родного не было ничего, кроме детей.
Побродивши между посторонних, еще присмотревшись к ним, я перестал в них
искать своих и отучился - не от людей, а о