тороны, лицемерие и скрытность, с другой - выставка
и eta-lage155. Продать товар лицом, купить за полцены, выдать дрянь за дело,
форму за сущность, умолчать какое-нибудь условие, воспользоваться буквальным
смыслом, казаться, вместо того чтоб быть, вести себя прилично, вместо того
чтоб вести себя хорошо, хранить внешний Respectabilitat156 вместе
внутреннего достоинства.
В этом мире все до такой степени декорация, что самое грубое невежество
получило вид образования. Кто из нас не останавливался, краснея за неведение
западного общества (я здесь не говорю об ученых, а о людях, составляющих то,
что называется обществом) ? Образования теоретического, серьезного быть не
может; оно требует слишком много времени, слишком отвлекает от дела. Так как
все, лежащее вне торговых оборотов и "эксплуатации" своего общественного
положения, не существенно в мещанском обществе, то их образование и должно
быть ограничено. Оттого происходит (358) та нелепость и тяжесть ума, которую
мы видим в мещанах всякий раз, как им приходится съезжать с битой и торной
дороги. Вообще хитрость и лицемерие далеко не так умны и дальновидны, как
воображают; их диаметр беден и плаванье мелко.
Англичане это знают и потому не оставляют битые колеи и выносят не
только тяжелые, но, хуже того, смешные неудобства своего готизма, боясь
всякой перемены.
Французские мещане не были так осторожны и со всем своим лукавством и
двоедушием - оборвались в империю.
Уверенные в победе, они провозгласили основой нового государственного
порядка всеобщую подачу голосов. Это арифметическое знамя было им
симпатично, истина определялась сложением и вычитанием, ее можно было
прикидывать на счетах и метить булавками.
И что же они подвергнули суду всех голосов при современном состоянии
общества? Вопрос о существовании республики. Они хотели ее убить народом,
сделать из нее пустое слово, потому что они не любили ее. Кто уважает истину
- пойдет ли тот спрашивать мнение встречного, поперечного? Что, если б
Колумб или Коперник пустили Америку и движение земли на голоса?
Хитро было придумано, а в последствиях добряки обочлись.
Щель, сделавшаяся между партером и актерами, прикрытая сначала линючим
ковром ламартиновского красноречия, делалась больше и больше; июньская кровь
ее размыла, и тут-то раздраженному народу поставили вопрос о президенте.
Ответом на него вышел из щели, протирая заспанные глаза, Людовик-Наполеон,
-забравший все в руки, то есть и мещан, которые воображали по Старой памяти,
что он будет царствовать, а они - править.
То, что вы видите на большой сцене государственных событий, то
микроскопически повторяется у каждого очага. Мещанское растление пробралось
во все тайники семейной и частной жизни. Никогда католицизм, никогда
рыцарство не отпечатлевались так глубоко, так многосторонне на людях, как
буржуазия.
Дворянство обязывало. Разумеется, так как его права были долею
фантастические, то и обязанности были фантастические, но они делали
известную круговую поруку между равными. Католицизм обязывал, с своей (359)
стороны, еще больше. Рыцари и верующие часто не исполняли своих
обязанностей, но сознание, что они тем нарушали ими самими признанный
общественный союз, не позволяло им ни быть свободными в отступлениях, ни
возводить в норму своего поведения. У них была своя праздничная одеж
и eta-lage155. Продать товар лицом, купить за полцены, выдать дрянь за дело,
форму за сущность, умолчать какое-нибудь условие, воспользоваться буквальным
смыслом, казаться, вместо того чтоб быть, вести себя прилично, вместо того
чтоб вести себя хорошо, хранить внешний Respectabilitat156 вместе
внутреннего достоинства.
В этом мире все до такой степени декорация, что самое грубое невежество
получило вид образования. Кто из нас не останавливался, краснея за неведение
западного общества (я здесь не говорю об ученых, а о людях, составляющих то,
что называется обществом) ? Образования теоретического, серьезного быть не
может; оно требует слишком много времени, слишком отвлекает от дела. Так как
все, лежащее вне торговых оборотов и "эксплуатации" своего общественного
положения, не существенно в мещанском обществе, то их образование и должно
быть ограничено. Оттого происходит (358) та нелепость и тяжесть ума, которую
мы видим в мещанах всякий раз, как им приходится съезжать с битой и торной
дороги. Вообще хитрость и лицемерие далеко не так умны и дальновидны, как
воображают; их диаметр беден и плаванье мелко.
Англичане это знают и потому не оставляют битые колеи и выносят не
только тяжелые, но, хуже того, смешные неудобства своего готизма, боясь
всякой перемены.
Французские мещане не были так осторожны и со всем своим лукавством и
двоедушием - оборвались в империю.
Уверенные в победе, они провозгласили основой нового государственного
порядка всеобщую подачу голосов. Это арифметическое знамя было им
симпатично, истина определялась сложением и вычитанием, ее можно было
прикидывать на счетах и метить булавками.
И что же они подвергнули суду всех голосов при современном состоянии
общества? Вопрос о существовании республики. Они хотели ее убить народом,
сделать из нее пустое слово, потому что они не любили ее. Кто уважает истину
- пойдет ли тот спрашивать мнение встречного, поперечного? Что, если б
Колумб или Коперник пустили Америку и движение земли на голоса?
Хитро было придумано, а в последствиях добряки обочлись.
Щель, сделавшаяся между партером и актерами, прикрытая сначала линючим
ковром ламартиновского красноречия, делалась больше и больше; июньская кровь
ее размыла, и тут-то раздраженному народу поставили вопрос о президенте.
Ответом на него вышел из щели, протирая заспанные глаза, Людовик-Наполеон,
-забравший все в руки, то есть и мещан, которые воображали по Старой памяти,
что он будет царствовать, а они - править.
То, что вы видите на большой сцене государственных событий, то
микроскопически повторяется у каждого очага. Мещанское растление пробралось
во все тайники семейной и частной жизни. Никогда католицизм, никогда
рыцарство не отпечатлевались так глубоко, так многосторонне на людях, как
буржуазия.
Дворянство обязывало. Разумеется, так как его права были долею
фантастические, то и обязанности были фантастические, но они делали
известную круговую поруку между равными. Католицизм обязывал, с своей (359)
стороны, еще больше. Рыцари и верующие часто не исполняли своих
обязанностей, но сознание, что они тем нарушали ими самими признанный
общественный союз, не позволяло им ни быть свободными в отступлениях, ни
возводить в норму своего поведения. У них была своя праздничная одеж