ессельродс отвечал, что хотя в билетах никакого
сомнения нет и иск Ротшильда справедлив, но что государь велел остановить
капитал по причинам политическим и секретным,
Я помню удивление в Ротшильдовом бюро при получении этого ответа. Глаз
невольно искал под таким актом тавро Алариха или печать Чингис-хана. Такой
шутки Ротшильд не ждал даже и от такого известного деспотических дел
мастера, как Николай.
- Для меня, - сказал я ему, - мало удивительного в том, что Николай, в
наказание мне, хочет стянуть деньги моей матери или меня поймать ими на
удочку;
но я не мог себе представить, чтоб ваше имя имело так мало веса в
России. Билеты ваши, а не моей матери;
подписываясь на них, она их передала предъявителю (au porteur), но с
тех пор, как вы расписались на них, Этот porteur-вы165, и вам-то нагло
отвечают: "Деньги ваши, но барин платить не велел".
Речь моя удалась. Ротшильд стал сердиться и, ходя по комнате, говорил:
- Нет, я с собой шутить не позволю, я сделаю процесс ломбарду, я
потребую категорического ответа у министра финансов!
"Ну, - подумал я, - этого уже Вронченко не поймет. Хорошо еще
"конфиденциального", а то "категорического".
- Вот вам образчик, как самодержавие, на которое так надеется реакция,
фамильярно и sans gene166 распоряжается с собственностью. Казацкий коммунизм
чуть ли не опаснее луи-блановского.
- Я подумаю, - сказал Ротшильд, - что делать. Так нельзя оставить
этого.
Дни через три после этого разговора я встретил Ротшильда на бульваре.
(367)
- Кстати, - сказал он мне, останавливая меня, - я вчера говорил о вашем
деле с Киселевым167. Я вам должен сказать, вы меня извините, он очень
невыгодного мнения о вас и вряд ли сделает что-нибудь в вашу пользу.
- Вы с ним часто видаетесь?
- Иногда, на вечерах.
- Сделайте одолжение, скажите ему, что вы сегодня виделись со мной и
что я самого дурного мнения о нем, но что с тем вместе никак не думаю, чтоб
за это было справедливо обокрасть его мать.
Ротшильд расхохотался; он, кажется, с этих пор стал догадываться, что я
не prince russe, и уже называл меня бароном; но это, я думаю, он для того
поднимал меня, чтоб сделать достойным разговаривать с ним.
На другой день он прислал за мной; я тотчас отправился. Он подал мне
неподписанное письмо к Гассеру и прибавил:
- Вот наш проект письма, садитесь, прочтите его внимательно и скажите,
довольны ли вы им; если хотите что прибавить или изменить, мы сейчас
сделаем. А мне позвольте продолжать мои занятия.
Сначала я осмотрелся. Каждую минуту отворялась небольшая дверь и входил
один биржевой агент за другим, громко говоря цифру; Ротшильд, продолжая
читать, бормотал не поднимая глаз: "да, - нет, - хорошо, - пожалуй, -
довольно", и цифра уходила. В комнате были разные господа, рядовые
капиталисты, члены Народного собрания, два-три истощенных туриста с молодыми
усами на старых щеках, эти вечные лица, пьющие на . водах - вино,
представляющиеся ко дворам, слабые и лимфатические отпрыски, которыми
иссякают аристократические роды и которые туда же суются от карточной игры к
биржевой. Все они говорили между собой вполголоса. Царь иудейский сидел
спокойно за своим столом, смотрел бумаги, писал что-то на них, верно, все
миллионы или по крайней мере сотни тысяч.
- Ну, что, - сказал он, обращаясь ко мне, - довольны?
сомнения нет и иск Ротшильда справедлив, но что государь велел остановить
капитал по причинам политическим и секретным,
Я помню удивление в Ротшильдовом бюро при получении этого ответа. Глаз
невольно искал под таким актом тавро Алариха или печать Чингис-хана. Такой
шутки Ротшильд не ждал даже и от такого известного деспотических дел
мастера, как Николай.
- Для меня, - сказал я ему, - мало удивительного в том, что Николай, в
наказание мне, хочет стянуть деньги моей матери или меня поймать ими на
удочку;
но я не мог себе представить, чтоб ваше имя имело так мало веса в
России. Билеты ваши, а не моей матери;
подписываясь на них, она их передала предъявителю (au porteur), но с
тех пор, как вы расписались на них, Этот porteur-вы165, и вам-то нагло
отвечают: "Деньги ваши, но барин платить не велел".
Речь моя удалась. Ротшильд стал сердиться и, ходя по комнате, говорил:
- Нет, я с собой шутить не позволю, я сделаю процесс ломбарду, я
потребую категорического ответа у министра финансов!
"Ну, - подумал я, - этого уже Вронченко не поймет. Хорошо еще
"конфиденциального", а то "категорического".
- Вот вам образчик, как самодержавие, на которое так надеется реакция,
фамильярно и sans gene166 распоряжается с собственностью. Казацкий коммунизм
чуть ли не опаснее луи-блановского.
- Я подумаю, - сказал Ротшильд, - что делать. Так нельзя оставить
этого.
Дни через три после этого разговора я встретил Ротшильда на бульваре.
(367)
- Кстати, - сказал он мне, останавливая меня, - я вчера говорил о вашем
деле с Киселевым167. Я вам должен сказать, вы меня извините, он очень
невыгодного мнения о вас и вряд ли сделает что-нибудь в вашу пользу.
- Вы с ним часто видаетесь?
- Иногда, на вечерах.
- Сделайте одолжение, скажите ему, что вы сегодня виделись со мной и
что я самого дурного мнения о нем, но что с тем вместе никак не думаю, чтоб
за это было справедливо обокрасть его мать.
Ротшильд расхохотался; он, кажется, с этих пор стал догадываться, что я
не prince russe, и уже называл меня бароном; но это, я думаю, он для того
поднимал меня, чтоб сделать достойным разговаривать с ним.
На другой день он прислал за мной; я тотчас отправился. Он подал мне
неподписанное письмо к Гассеру и прибавил:
- Вот наш проект письма, садитесь, прочтите его внимательно и скажите,
довольны ли вы им; если хотите что прибавить или изменить, мы сейчас
сделаем. А мне позвольте продолжать мои занятия.
Сначала я осмотрелся. Каждую минуту отворялась небольшая дверь и входил
один биржевой агент за другим, громко говоря цифру; Ротшильд, продолжая
читать, бормотал не поднимая глаз: "да, - нет, - хорошо, - пожалуй, -
довольно", и цифра уходила. В комнате были разные господа, рядовые
капиталисты, члены Народного собрания, два-три истощенных туриста с молодыми
усами на старых щеках, эти вечные лица, пьющие на . водах - вино,
представляющиеся ко дворам, слабые и лимфатические отпрыски, которыми
иссякают аристократические роды и которые туда же суются от карточной игры к
биржевой. Все они говорили между собой вполголоса. Царь иудейский сидел
спокойно за своим столом, смотрел бумаги, писал что-то на них, верно, все
миллионы или по крайней мере сотни тысяч.
- Ну, что, - сказал он, обращаясь ко мне, - довольны?