йн - там Россия переходит
Неман, и народ в двадцать пять миллионов голов чувствует себя круглой
сиротой, бранится от страха, ненавидит от страха и теоретически, по
источникам, доказывает, чтоб утешиться, что бытие Франции есть уже небытие,
а бытие России не есть еще бытие.
"Воинственный" конвент, собиравшийся в павловской церкви во Франкфурте
и состоявший из добрых sehr ausgezeichneten in ihrem Fache101 профессоров,
лекарей, теологов, фармацевтов и филологов, - рукоплескал австрийским
солдатам в Ломбардии, теснил поляков в Познани. Самый вопрос о
Шлезвиг-Гольштейне (Stammverwandt!102) брал за живое только с точки зрения
"Тейтчтума". Первое свободное слово, сказанное, после веков молчания,
представителями освобождающейся Германии, было против притесненных, слабых
народностей; эта неспособность к свободе, эти неловко обличаемые
поползновения удержать неправое стяжание вызывают иронию: человек прощает
дерзкие притязания только за энергические действия, а их не было.
Революция 1848 года имела везде характер опрометчивости, невыдержки, но
не имела ни во Франции, ни в Италии почти ничего смешного; в Германии, кроме
Вены, она была исполнена комизма несравненно больше юмористического, чем
комизм прегадкой гетевской комедии "Der Biirgergeneral"103.
Не было города, "пятна" в Германии, в котором при восстании не являлась
бы попытка "Комитета общественного спасения", со всеми главными деятелями, с
холодным юношей Сен-Жюстом, с мрачными террористами и военным гением,
представлявшим Карно. Двух-трех Робеспьеров я лично знал, они надевали
всегда чистую рубашку, мыли руки и чистили ногти; (316) зато были и
растрепанные Колло дЭрбуа, а если в клубе находился человек, любивший еще
больше пиво, чем другие, и волочившийся еще открытее за штубенмедхенами104,
- это был Дантон, eine schwelgende Natur!105
Французские слабости и недостатки долею улетучиваются при их легком и
быстром характере. У немца те же недостатки получают какое-то прочное и
основательное развитие и бросаются в глаза. Надобно самому видеть эти
немецкие опыты, представить so einen. burschikosen Kamin de Paris106 в
политике, чтобы оценить их. Мне они всегда напоминали резвость коровы, когда
это доброе и почтенное животное, украшенное семейным добродушием,
разыграется, заветренничает на лугу и с пресерьезной миной побрыкает обеими
задними ногами или пробежит косым галопом, погоняя себя хвостом.
После дрезденского дела я встретил в Женеве одного из тамошних
агитаторов и начал его тотчас расспрашивать о Бакунине. Он его превозносил и
стал рассказывать, как он сам начальствовал баррикадой под его
распоряжениями. Воспламенившись своим рассказом, он продолжал:
- Революция - гроза, тут нельзя слушать ни сердца, ни сообразоваться с
обыкновенной справедливостью... надобно самому побывать в этих
обстоятельствах, чтоб вполне понять "Гору" 1794 года. Представьте себе,
вдруг мы замечаем глухое движение в королевской партии, намеренно
распускаются ложные слухи, показываются люди с подозрительными лицами. Я
подумал-подумал и решился терроризовать мою улицу. "Manner!107 - говорю я
моему отряду. - Под опасением военного суда, который при осадном положении
может сейчас лишить вас жизни в случае ослушания, приказываю вам, чтоб
всякий, без различия
Неман, и народ в двадцать пять миллионов голов чувствует себя круглой
сиротой, бранится от страха, ненавидит от страха и теоретически, по
источникам, доказывает, чтоб утешиться, что бытие Франции есть уже небытие,
а бытие России не есть еще бытие.
"Воинственный" конвент, собиравшийся в павловской церкви во Франкфурте
и состоявший из добрых sehr ausgezeichneten in ihrem Fache101 профессоров,
лекарей, теологов, фармацевтов и филологов, - рукоплескал австрийским
солдатам в Ломбардии, теснил поляков в Познани. Самый вопрос о
Шлезвиг-Гольштейне (Stammverwandt!102) брал за живое только с точки зрения
"Тейтчтума". Первое свободное слово, сказанное, после веков молчания,
представителями освобождающейся Германии, было против притесненных, слабых
народностей; эта неспособность к свободе, эти неловко обличаемые
поползновения удержать неправое стяжание вызывают иронию: человек прощает
дерзкие притязания только за энергические действия, а их не было.
Революция 1848 года имела везде характер опрометчивости, невыдержки, но
не имела ни во Франции, ни в Италии почти ничего смешного; в Германии, кроме
Вены, она была исполнена комизма несравненно больше юмористического, чем
комизм прегадкой гетевской комедии "Der Biirgergeneral"103.
Не было города, "пятна" в Германии, в котором при восстании не являлась
бы попытка "Комитета общественного спасения", со всеми главными деятелями, с
холодным юношей Сен-Жюстом, с мрачными террористами и военным гением,
представлявшим Карно. Двух-трех Робеспьеров я лично знал, они надевали
всегда чистую рубашку, мыли руки и чистили ногти; (316) зато были и
растрепанные Колло дЭрбуа, а если в клубе находился человек, любивший еще
больше пиво, чем другие, и волочившийся еще открытее за штубенмедхенами104,
- это был Дантон, eine schwelgende Natur!105
Французские слабости и недостатки долею улетучиваются при их легком и
быстром характере. У немца те же недостатки получают какое-то прочное и
основательное развитие и бросаются в глаза. Надобно самому видеть эти
немецкие опыты, представить so einen. burschikosen Kamin de Paris106 в
политике, чтобы оценить их. Мне они всегда напоминали резвость коровы, когда
это доброе и почтенное животное, украшенное семейным добродушием,
разыграется, заветренничает на лугу и с пресерьезной миной побрыкает обеими
задними ногами или пробежит косым галопом, погоняя себя хвостом.
После дрезденского дела я встретил в Женеве одного из тамошних
агитаторов и начал его тотчас расспрашивать о Бакунине. Он его превозносил и
стал рассказывать, как он сам начальствовал баррикадой под его
распоряжениями. Воспламенившись своим рассказом, он продолжал:
- Революция - гроза, тут нельзя слушать ни сердца, ни сообразоваться с
обыкновенной справедливостью... надобно самому побывать в этих
обстоятельствах, чтоб вполне понять "Гору" 1794 года. Представьте себе,
вдруг мы замечаем глухое движение в королевской партии, намеренно
распускаются ложные слухи, показываются люди с подозрительными лицами. Я
подумал-подумал и решился терроризовать мою улицу. "Manner!107 - говорю я
моему отряду. - Под опасением военного суда, который при осадном положении
может сейчас лишить вас жизни в случае ослушания, приказываю вам, чтоб
всякий, без различия