лы. Народ Германии, менее учившийся,- много страдал; он купил право на
протестантизм - Тридцатилетней войной, право на независимое, существование,
то есть на бледное существование под надзором России, - борьбой с
Наполеоном. Его освобождение в 1814-1815 году было совершеннейшей реакцией,
и когда на место Жерома Бонапарта явился der Lan-desvater97, в пудреном
парике и залежавшемся мундире старого покроя, и объявил, что на другой день
назначается, по порядку, положим, 45-й парад (сорок четвертый был до
революции), - тогда всем освобожденным показалось, что они вдруг потеряли
современность и воротились к другому времени, каждый щупал, не выросла ли у
него коса с бантом на затылке. Народ принимал это с простодушной глупостью и
пел Кернеровы песни. Науки шли вперед. Греческие трагедии давались в
Берлине, драматические торжества для Гете - в Веймаре.
Самые радикальные люди между немцами в частной жизни остаются
филистерами. Смелые в логике, они освобождают себя от практической
последовательности и впадают в вопиющие противоречия. Герман(314)ский ум в
революции, как во всем, берет общую идею, разумеется в ее безусловном, то
есть недействительном, значении и довольствуется идеальным построением ее,
воображая, что вещь сделана, если она понята, и что факт так же легко
кладется под мысль, как смысл факта переходит в сознание.
Англичанин и француз исполнены предрассудков, немец их не имеет; но и
тот и другой в своей жизни последовательнее - то, чему они покоряются, может
быть и нелепо, но признано ими. Немец не признает ничего, кроме разума и
логики, но покоряется многому из видов, - это кривление душой за взятки.
Француз не свободен нравственно: богатый инициативой в деятельности, он
беден в мышлении. Он думает принятыми понятиями, в принятых формах, он
пошлым идеям дает модный покрой и доволен этим. Ему трудно дается новое,
даром что он бросается на него. Француз теснит свою семью и верит, что это
его обязанность, так как верит в "почетный легион", в приговоры суда. Немец
ни во что не верит, но пользуется на выбор общественными предрассудками. Он
привык к мелкому довольству, к Wohlbehagen98, к покою и, переходя из своего
кабинета в Prunkzimmer99 или спальню, жертвует халату, покою и
кухне-свободную мысль свою. Немец большой сибарит, этого в нем не замечают,
потому что его убогое раздолье и мелкая жизнь неказисты; но эскимос, который
пожертвует всем для рыбьего жира, - такой же эпикуреец, как Лукулл. К тому
же немец, лимфатический от природы, скоро тяжелеет и пускает тысячи корней в
известный образ жизни; все, что может его вывести из его привычки, ужасает
его филистерскую натуру.
Все немецкие революционеры - большие космополиты, sie haben uberwunden
den Standpunkt der Nationa-litat100, и все исполнены самого
раздражительного, самого упорного патриотизма. Они готовы принять всемирную
республику, стереть границы между государствами, но чтоб Триест и Данциг
принадлежали Германии. Венские студенты не побрезгали отправиться под (315)
начальство Радецкого в Ломбардию, они даже, под предводительством какого-то
профессора, взяли пушку, которую подарили Инсбруку.
При этом заносчивом и воинственном патриотизме Германия, со времени
первой революции и поднесь, смотрит с ужасом направо, с ужасом налево. Тут
Франция с распущенными знаменами переходит Ре
протестантизм - Тридцатилетней войной, право на независимое, существование,
то есть на бледное существование под надзором России, - борьбой с
Наполеоном. Его освобождение в 1814-1815 году было совершеннейшей реакцией,
и когда на место Жерома Бонапарта явился der Lan-desvater97, в пудреном
парике и залежавшемся мундире старого покроя, и объявил, что на другой день
назначается, по порядку, положим, 45-й парад (сорок четвертый был до
революции), - тогда всем освобожденным показалось, что они вдруг потеряли
современность и воротились к другому времени, каждый щупал, не выросла ли у
него коса с бантом на затылке. Народ принимал это с простодушной глупостью и
пел Кернеровы песни. Науки шли вперед. Греческие трагедии давались в
Берлине, драматические торжества для Гете - в Веймаре.
Самые радикальные люди между немцами в частной жизни остаются
филистерами. Смелые в логике, они освобождают себя от практической
последовательности и впадают в вопиющие противоречия. Герман(314)ский ум в
революции, как во всем, берет общую идею, разумеется в ее безусловном, то
есть недействительном, значении и довольствуется идеальным построением ее,
воображая, что вещь сделана, если она понята, и что факт так же легко
кладется под мысль, как смысл факта переходит в сознание.
Англичанин и француз исполнены предрассудков, немец их не имеет; но и
тот и другой в своей жизни последовательнее - то, чему они покоряются, может
быть и нелепо, но признано ими. Немец не признает ничего, кроме разума и
логики, но покоряется многому из видов, - это кривление душой за взятки.
Француз не свободен нравственно: богатый инициативой в деятельности, он
беден в мышлении. Он думает принятыми понятиями, в принятых формах, он
пошлым идеям дает модный покрой и доволен этим. Ему трудно дается новое,
даром что он бросается на него. Француз теснит свою семью и верит, что это
его обязанность, так как верит в "почетный легион", в приговоры суда. Немец
ни во что не верит, но пользуется на выбор общественными предрассудками. Он
привык к мелкому довольству, к Wohlbehagen98, к покою и, переходя из своего
кабинета в Prunkzimmer99 или спальню, жертвует халату, покою и
кухне-свободную мысль свою. Немец большой сибарит, этого в нем не замечают,
потому что его убогое раздолье и мелкая жизнь неказисты; но эскимос, который
пожертвует всем для рыбьего жира, - такой же эпикуреец, как Лукулл. К тому
же немец, лимфатический от природы, скоро тяжелеет и пускает тысячи корней в
известный образ жизни; все, что может его вывести из его привычки, ужасает
его филистерскую натуру.
Все немецкие революционеры - большие космополиты, sie haben uberwunden
den Standpunkt der Nationa-litat100, и все исполнены самого
раздражительного, самого упорного патриотизма. Они готовы принять всемирную
республику, стереть границы между государствами, но чтоб Триест и Данциг
принадлежали Германии. Венские студенты не побрезгали отправиться под (315)
начальство Радецкого в Ломбардию, они даже, под предводительством какого-то
профессора, взяли пушку, которую подарили Инсбруку.
При этом заносчивом и воинственном патриотизме Германия, со времени
первой революции и поднесь, смотрит с ужасом направо, с ужасом налево. Тут
Франция с распущенными знаменами переходит Ре