ов был
архитектор Клебер, когда он возил в тачке землю с молодым актером Тальмой,
расчищая место для праздника федерации.
Лавирон принадлежал к небольшому числу людей, не опьяневших 24 февраля
от победы, от провозглашения республики. Он был на баррикадах, когда
дрались, и в Hotel de Ville, когда недравшиеся выбирали диктаторов. Когда
прибыло новое правительство, как Deus ex machina, в Ратушу, он громко
протестовал против его избрания и, вместе с несколькими энергическими
людьми, спрашивал: откуда оно взялось? почему оно правительство? Совершенно
последовательно Лавирон (312) 15 мая ворвался с парижским народом в
мещанское Собрание и, с обнаженной шпагой в руке, заставил президента
допустить на трибуну народных ораторов. Дело было потеряно. Лавирон скрылся.
Он был судим и осужден par contumaoe96. Реакция пьянела, она чувствовала
себя сильной для борьбы и, вскоре, сильной для победы, - тут июльские дни,
потом проскрипции, ссылки, синий террор. В это самое время однажды вечером
сидел я на бульваре перед Тортони, в толпе всякой всячины и, как в Париже
всегда бывает - в умеренную и неумеренную монархию, в республику и
империювсе это общество впересыпку с шпионами. Вдруг подходит ко мне - не
верю глазам - Лавирон.
- Здравствуйте! - говорит он.
- Что за сумасшествие? - отвечаю я вполголоса и, взяв его под руку,
отхожу от Тортони. - Как же можно так подвергаться, и особенно теперь?
- Если б вы знали, что за скука сидеть взаперти и прятаться, просто с
ума сойдешь... я думал, думал, да и пошел гулять.
- Зачем же на бульвар?
- Это ничего не значит, здесь меня меньше знают, чем по ту сторону
Сены, и кому ж придет в голову, что я стану прогуливаться мимо Тортони?
Впрочем, я еду.
- Куда?
- В Женеву, - так тяжко и так все надоело; мы идем навстречу страшным
несчастиям. Падение, падение, мелкость во всех, во всем. Ну, прощайте -
прощайте, и да будет наша встреча повеселее.
В Женеве Лавирон занимался архитектурой, что-то строил, вдруг объявлена
война "за папу" против Рима. Французы сделали свою вероломную высадку в
Чивита-Веккии и приближались к Риму. Лавирон бросил циркуль и поскакал в
Рим. "Надобно вам инженера, артиллериста, солдата, я француз, я стыжусь за
Францию и иду драться с моими соотечественниками", - говорил он триумвирам,
и пошел жертвой искупления в ряды римлян. С мрачной отвагой Шел он вперед;
когда все было потеряно, он еще дрался и пал в воротах Рима, сраженный
французским ядром. (313)
Французские газеты похоронили его рядом ругательств, указывая суд божий
над преступным изменником отечества!
...Когда человек, долго глядя на черные кудри и черные глаза, вдруг
обращается к белокурой женщине с светлыми бровями, нервной и бледной, взгляд
его всякий раз удивляется и не может сразу прийти в себя. Разница, о которой
он не думал, которую забыл, невольно, физически навязывается ему.
Точно то же делается при быстром переходе от итальянской эмиграции к
немецкой.
Немец теоретически развит, без сомнения, больше, чем все народы, но
проку в этом нет до сих пор. Из католического фанатизма он перешел в
протестантский пиетизм трансцендентальной философии и поэтизм филологии, а
теперь понемногу перебирается в положительную науку: он "во всех классах
учится прилежно", и в этом вся его история; на страшном суде ему сочтут
бал
архитектор Клебер, когда он возил в тачке землю с молодым актером Тальмой,
расчищая место для праздника федерации.
Лавирон принадлежал к небольшому числу людей, не опьяневших 24 февраля
от победы, от провозглашения республики. Он был на баррикадах, когда
дрались, и в Hotel de Ville, когда недравшиеся выбирали диктаторов. Когда
прибыло новое правительство, как Deus ex machina, в Ратушу, он громко
протестовал против его избрания и, вместе с несколькими энергическими
людьми, спрашивал: откуда оно взялось? почему оно правительство? Совершенно
последовательно Лавирон (312) 15 мая ворвался с парижским народом в
мещанское Собрание и, с обнаженной шпагой в руке, заставил президента
допустить на трибуну народных ораторов. Дело было потеряно. Лавирон скрылся.
Он был судим и осужден par contumaoe96. Реакция пьянела, она чувствовала
себя сильной для борьбы и, вскоре, сильной для победы, - тут июльские дни,
потом проскрипции, ссылки, синий террор. В это самое время однажды вечером
сидел я на бульваре перед Тортони, в толпе всякой всячины и, как в Париже
всегда бывает - в умеренную и неумеренную монархию, в республику и
империювсе это общество впересыпку с шпионами. Вдруг подходит ко мне - не
верю глазам - Лавирон.
- Здравствуйте! - говорит он.
- Что за сумасшествие? - отвечаю я вполголоса и, взяв его под руку,
отхожу от Тортони. - Как же можно так подвергаться, и особенно теперь?
- Если б вы знали, что за скука сидеть взаперти и прятаться, просто с
ума сойдешь... я думал, думал, да и пошел гулять.
- Зачем же на бульвар?
- Это ничего не значит, здесь меня меньше знают, чем по ту сторону
Сены, и кому ж придет в голову, что я стану прогуливаться мимо Тортони?
Впрочем, я еду.
- Куда?
- В Женеву, - так тяжко и так все надоело; мы идем навстречу страшным
несчастиям. Падение, падение, мелкость во всех, во всем. Ну, прощайте -
прощайте, и да будет наша встреча повеселее.
В Женеве Лавирон занимался архитектурой, что-то строил, вдруг объявлена
война "за папу" против Рима. Французы сделали свою вероломную высадку в
Чивита-Веккии и приближались к Риму. Лавирон бросил циркуль и поскакал в
Рим. "Надобно вам инженера, артиллериста, солдата, я француз, я стыжусь за
Францию и иду драться с моими соотечественниками", - говорил он триумвирам,
и пошел жертвой искупления в ряды римлян. С мрачной отвагой Шел он вперед;
когда все было потеряно, он еще дрался и пал в воротах Рима, сраженный
французским ядром. (313)
Французские газеты похоронили его рядом ругательств, указывая суд божий
над преступным изменником отечества!
...Когда человек, долго глядя на черные кудри и черные глаза, вдруг
обращается к белокурой женщине с светлыми бровями, нервной и бледной, взгляд
его всякий раз удивляется и не может сразу прийти в себя. Разница, о которой
он не думал, которую забыл, невольно, физически навязывается ему.
Точно то же делается при быстром переходе от итальянской эмиграции к
немецкой.
Немец теоретически развит, без сомнения, больше, чем все народы, но
проку в этом нет до сих пор. Из католического фанатизма он перешел в
протестантский пиетизм трансцендентальной философии и поэтизм филологии, а
теперь понемногу перебирается в положительную науку: он "во всех классах
учится прилежно", и в этом вся его история; на страшном суде ему сочтут
бал