, такта в
народе, с своей стороны, объясняет, отчего женщин нигде не бьют так часто и
так больно, как в Англии121, отчего отец готов бесчестить дочь, муж - жену,
юридически преследовать их.
Уличные грубости сильно оскорбляют сначала французов и итальянцев.
Немец, напротив, принимает их с хохотом, отвечает таким же ругательством,
перебранка продолжается, и он остается очень доволен. Обоим это кажется
любезностью, милой шуткой. "Bloody dog!"122 - кричит ему, хрюкая, гордый
британец. "Стерва Джон Буль!" - отвечает немец, и каждый идет своей дорогой.
Это обращение не ограничивается улицей - стоит только посмотреть на
полемику Маркса, Гейнцена, Руге et consorts123, которая с 1849 года не
переставала и теперь продолжается по ту сторону океана. Глаз наш (321) не
привык видеть в печати такие выражения, такие обвинения, ничего не пощажено,
ни личная честь, ни семейные дела, ни поверенные тайны.
У англичан грубость пропадает, поднимаясь на высоту таланта или
аристократического воспитания; у немцев - никогда. Величайшие поэты Германии
(за исключением Шиллера) впадают в самую неотесанную вульгарность.
Одна из причин дурного тона немцев происходит оттого, что в Германии
вовсе не существует воспитания, в нашем смысле слова. Немцев учат, и учат
много, но совсем не воспитывают, даже в аристократии, в которой преобладают
казарменные, юнкерские нравы. У них в житейских делах отсутствует
эстетический орган. Французы его утратили, точно так, как они утратили
изящество своего языка; нынешний француз редко умеет написать письмо без
конторских или адвокатских выражений - прилавок и казармы исказили их нравы.
В заключение этого сравнения я расскажу один случай, в котором я
наглазно и лицом к лицу видел всю пропасть, делящую итальянцев от
тедесков124 и в которую сколько хочешь грузи амнистий и разглагольствований
о братстве народов, моста долго еще не составишь.
Отправляясь с Тесье-дю-Мотэ в 1852 году из Генуи в Лугано, мы приехали
ночью в Арону, спросили, когда идет пароход, узнали, что на другой день
утром в восемь часов, и легли спать. В половине восьмого портье пришел взять
наши чемоданы, и когда мы вышли на берег, они уже были на палубе. Но,
несмотря на то, вместо того чтоб идти на пароход, мы глядели с некоторым
недоумением друг другу в глаза.
Над шипевшим и покачивавшимся пароходом развевался огромный белый флаг
с двуглавым орлом, а на корме красовалась надпись: "Furst Radetzky"125. Мы
забыли с вечера спросить, какой пароход отходит: австрийский или сардинский?
Тесье, по версальскому суду, был осужден на in contumaciam126 на
депортацию127, Хотя (322) Австрии до этого и не было дела, но как не
воспользоваться случаем, ну хоть за справками месяцев шесть продержать в
тюрьме? Пример Бакунина показывал, что они могут сделать со мной. По
договору с Пиэмонтом австрийцы не имели права требовать паспортов у тех,
которые, не высаживаясь на ломбардский берег, ехали в Магадино,
принадлежащий Швейцарии, - но я думаю, что они не побрезгали бы, если б
можно было, таким простым средством, чтоб схватить Маццини или Кошута.
- Что же, - сказал Тесье, - ведь идти назад смешно.
- Ну, так вперед! - И мы взошли на палубу. Когда канат был взят,
пассажиров окружили взводом солдат с ружьями, зачем? - не знаю, на пароходе
стояли две небольши
народе, с своей стороны, объясняет, отчего женщин нигде не бьют так часто и
так больно, как в Англии121, отчего отец готов бесчестить дочь, муж - жену,
юридически преследовать их.
Уличные грубости сильно оскорбляют сначала французов и итальянцев.
Немец, напротив, принимает их с хохотом, отвечает таким же ругательством,
перебранка продолжается, и он остается очень доволен. Обоим это кажется
любезностью, милой шуткой. "Bloody dog!"122 - кричит ему, хрюкая, гордый
британец. "Стерва Джон Буль!" - отвечает немец, и каждый идет своей дорогой.
Это обращение не ограничивается улицей - стоит только посмотреть на
полемику Маркса, Гейнцена, Руге et consorts123, которая с 1849 года не
переставала и теперь продолжается по ту сторону океана. Глаз наш (321) не
привык видеть в печати такие выражения, такие обвинения, ничего не пощажено,
ни личная честь, ни семейные дела, ни поверенные тайны.
У англичан грубость пропадает, поднимаясь на высоту таланта или
аристократического воспитания; у немцев - никогда. Величайшие поэты Германии
(за исключением Шиллера) впадают в самую неотесанную вульгарность.
Одна из причин дурного тона немцев происходит оттого, что в Германии
вовсе не существует воспитания, в нашем смысле слова. Немцев учат, и учат
много, но совсем не воспитывают, даже в аристократии, в которой преобладают
казарменные, юнкерские нравы. У них в житейских делах отсутствует
эстетический орган. Французы его утратили, точно так, как они утратили
изящество своего языка; нынешний француз редко умеет написать письмо без
конторских или адвокатских выражений - прилавок и казармы исказили их нравы.
В заключение этого сравнения я расскажу один случай, в котором я
наглазно и лицом к лицу видел всю пропасть, делящую итальянцев от
тедесков124 и в которую сколько хочешь грузи амнистий и разглагольствований
о братстве народов, моста долго еще не составишь.
Отправляясь с Тесье-дю-Мотэ в 1852 году из Генуи в Лугано, мы приехали
ночью в Арону, спросили, когда идет пароход, узнали, что на другой день
утром в восемь часов, и легли спать. В половине восьмого портье пришел взять
наши чемоданы, и когда мы вышли на берег, они уже были на палубе. Но,
несмотря на то, вместо того чтоб идти на пароход, мы глядели с некоторым
недоумением друг другу в глаза.
Над шипевшим и покачивавшимся пароходом развевался огромный белый флаг
с двуглавым орлом, а на корме красовалась надпись: "Furst Radetzky"125. Мы
забыли с вечера спросить, какой пароход отходит: австрийский или сардинский?
Тесье, по версальскому суду, был осужден на in contumaciam126 на
депортацию127, Хотя (322) Австрии до этого и не было дела, но как не
воспользоваться случаем, ну хоть за справками месяцев шесть продержать в
тюрьме? Пример Бакунина показывал, что они могут сделать со мной. По
договору с Пиэмонтом австрийцы не имели права требовать паспортов у тех,
которые, не высаживаясь на ломбардский берег, ехали в Магадино,
принадлежащий Швейцарии, - но я думаю, что они не побрезгали бы, если б
можно было, таким простым средством, чтоб схватить Маццини или Кошута.
- Что же, - сказал Тесье, - ведь идти назад смешно.
- Ну, так вперед! - И мы взошли на палубу. Когда канат был взят,
пассажиров окружили взводом солдат с ружьями, зачем? - не знаю, на пароходе
стояли две небольши