пола, возраста и звания, кто захотел бы перейти
баррикаду, был захвачен и, под строгим прикрытием, приведен ко мне". Так
продолжалось более суток. Если бюргер, которого ко мне приводили, был
хороший патриот, я его (317) пропускал, но если это было подозрительное
лицо, то я давал знак страже...
- И, - сказал я с ужасом, - и она?
- И она их отводила домой, - прибавил гордо и самодовольно террорист.
К характеристике немецких освободителей прибавлю еще анекдот.
Исправлявший должность министра внутренних дел, юноша, о котором я
помянул, рассказывая о визите Густава Струве, написал мне через несколько
дней записку, в которой просил найти ему какую-нибудь работу. Я предложил
ему переписать для печати рукопись "Vom andern Ufer"108, писанную рукой
Каппа, которому я диктовал по-немецки с русского оригинала. Молодой человек
принял предложение. Через несколько дней он сказал мне, что он так дурно
помещен с разными фрей-шерлерами, что у него нет ни места, ни тишины, чтоб
заниматься, и просил позволение переписывать в комнате Каппа. И тут работа
не пошла. Министр per interim109 приходил в одиннадцать часов утра, лежал на
диване, курил сигары, пил пиво... и уходил вечером на совещания и собрания к
Струве. Капп, деликатнейший в мире человек, стыдился за него; так прошло с
неделю. Капп и я - мы молчали, но экс-министр прервал молчание: он попросил
у меня запиской сто франков вперед за работу. Я написал ему, что он так
медленно работает, что такой суммы я ему вперед дать не могу, а если ему
очень нужны деньги, то посылаю двадцать франков, несмотря на то, что он не
переписал еще и на десять.
Вечером министр явился на сходку к Струве и донес о моем антицивическом
поступке и о злоупотреблении капиталом. Добрый министр считал, что социализм
состоит не в общественной организации, а в бессмысленном дележе бессмысленно
полученного достояния.
Несмотря на удивительный хаос, царивший в голове Струве, он, как
честный человек, рассудил, что я не совсем виноват и что, может, бюргеру и
брудеру110 лучше было бы переписывать больше, а денег вперед (318) просить
меньше. Он уговаривал его не делать из истории шума.
- Ну, так я отошлю ему деньги - mit Verach-tung111, - сказал министр,
- Что за вздор! - закричал один фрейшерлер.- Если брудер и бюргер не
хочет их брать, то я предлагаю сейчас на все послать за пивом и выпить на
гибель der Besitzenden112. Согласны?
- Да, да, согласны, браво!
- Выпьем, - кричал оратор,-и дадим слово не кланяться русскому
аристократу, который обидел брудера,
- Да, да, не надобно кланяться.
Действительно, пиво выпили и кланяться мне перестали.
Все эти смешные недостатки, вместе с особенной Plumpheit113 немцев,
оскорбляют южную натуру итальянцев и возбуждают в них зоологическую,
народную ненависть. Всего хуже, что хорошая сторона немцев, то есть сторона
философского образования, итальянцу равнодушна или недоступна, - а сторона
пошлая, тяжелая постоянно колет глаза. Итальянец часто ведет самую пустую и
праздную жизнь, но с каким-то артистическим, грациозным ритмом, и именно
потому он всего меньше может вынести медвежью шутку и фамильярное
прикосновение жовиального114 немца,
Англо-германская порода гораздо грубее франко-романской. С этим делать
нечего, это ее физиологический признак, сердиться на него смешно. Пора
понять раз навсегда,
баррикаду, был захвачен и, под строгим прикрытием, приведен ко мне". Так
продолжалось более суток. Если бюргер, которого ко мне приводили, был
хороший патриот, я его (317) пропускал, но если это было подозрительное
лицо, то я давал знак страже...
- И, - сказал я с ужасом, - и она?
- И она их отводила домой, - прибавил гордо и самодовольно террорист.
К характеристике немецких освободителей прибавлю еще анекдот.
Исправлявший должность министра внутренних дел, юноша, о котором я
помянул, рассказывая о визите Густава Струве, написал мне через несколько
дней записку, в которой просил найти ему какую-нибудь работу. Я предложил
ему переписать для печати рукопись "Vom andern Ufer"108, писанную рукой
Каппа, которому я диктовал по-немецки с русского оригинала. Молодой человек
принял предложение. Через несколько дней он сказал мне, что он так дурно
помещен с разными фрей-шерлерами, что у него нет ни места, ни тишины, чтоб
заниматься, и просил позволение переписывать в комнате Каппа. И тут работа
не пошла. Министр per interim109 приходил в одиннадцать часов утра, лежал на
диване, курил сигары, пил пиво... и уходил вечером на совещания и собрания к
Струве. Капп, деликатнейший в мире человек, стыдился за него; так прошло с
неделю. Капп и я - мы молчали, но экс-министр прервал молчание: он попросил
у меня запиской сто франков вперед за работу. Я написал ему, что он так
медленно работает, что такой суммы я ему вперед дать не могу, а если ему
очень нужны деньги, то посылаю двадцать франков, несмотря на то, что он не
переписал еще и на десять.
Вечером министр явился на сходку к Струве и донес о моем антицивическом
поступке и о злоупотреблении капиталом. Добрый министр считал, что социализм
состоит не в общественной организации, а в бессмысленном дележе бессмысленно
полученного достояния.
Несмотря на удивительный хаос, царивший в голове Струве, он, как
честный человек, рассудил, что я не совсем виноват и что, может, бюргеру и
брудеру110 лучше было бы переписывать больше, а денег вперед (318) просить
меньше. Он уговаривал его не делать из истории шума.
- Ну, так я отошлю ему деньги - mit Verach-tung111, - сказал министр,
- Что за вздор! - закричал один фрейшерлер.- Если брудер и бюргер не
хочет их брать, то я предлагаю сейчас на все послать за пивом и выпить на
гибель der Besitzenden112. Согласны?
- Да, да, согласны, браво!
- Выпьем, - кричал оратор,-и дадим слово не кланяться русскому
аристократу, который обидел брудера,
- Да, да, не надобно кланяться.
Действительно, пиво выпили и кланяться мне перестали.
Все эти смешные недостатки, вместе с особенной Plumpheit113 немцев,
оскорбляют южную натуру итальянцев и возбуждают в них зоологическую,
народную ненависть. Всего хуже, что хорошая сторона немцев, то есть сторона
философского образования, итальянцу равнодушна или недоступна, - а сторона
пошлая, тяжелая постоянно колет глаза. Итальянец часто ведет самую пустую и
праздную жизнь, но с каким-то артистическим, грациозным ритмом, и именно
потому он всего меньше может вынести медвежью шутку и фамильярное
прикосновение жовиального114 немца,
Англо-германская порода гораздо грубее франко-романской. С этим делать
нечего, это ее физиологический признак, сердиться на него смешно. Пора
понять раз навсегда,