плаху пошел бы с теми же стихами и с теми же песнями, вовсе не думая о своем
подвиге. (310)
В Лондоне, у Маццини или у его друзей, Саффи большей частию молчал,
участвовал редко в спорах, иногда одушевлялся на минуту и опять утихал. Его
не понимали, это было для меня ясно, il ne savait pas se faire valoir...95
Но я ни от одного итальянца из тех, которые отпадали от Маццини, не слыхал
ни одного, ни малейшего слова против Саффи.
Раз, вечером, зашел спор между мной и Маццини о Леопарди.
Есть пьесы Леопарди, которым я страстно сочувствую. У него, как у
Байрона, много убито рефлекцией, но у него, как у Байрона, стих иногда
режет, делает боль, будит нашу внутреннюю скорбь. Такие слова, стихи есть у
Лермонтова, есть они и в некоторых ямбах Барбье.
Леопарди была последняя книга, которую читала, перелистывала перед
смертью Natalie...
Людям деятельности, агитаторам, двигателям масс непонятны эти ядовитые
раздумья, эти сокрушительные . сомнения. Они в них видят одну бесплодную
жалобу, одно слабое уныние. Маццини не мог сочувствовать Леопарди, это я
вперед знал; но он на него напал с каким-то ожесточением. Мне было очень
досадно; разумеется, он на него сердился за то, что он ему не годился на
пропаганду. Так Фридрих II мог сердиться... я не знаю... ну, на Моцарта
например, зачем он не годился в драбанты. Это - возмутительное стеснение
личности, подчинение их категориям, кадрам, точно историческое развитие -
барщина, на которую сотские гонят, не спрашивая воли, слабого и крепкого,
желающего и нежелающего.
Маццини сердился. Я, полушутя и полусерьезно, сказал ему:
- Вы, мне кажется, имеете зуб на бедного Леопарди за то, что он не
участвовал в римской революции, а ведь он имеет важную извинительную
причину; вы все ее забываете!
- Какую?
- Да то, что он умер в тысяча восемьсот тридцать шестом году. (311)
Саффи не выдержал и вступился за поэта, которого он еще больше меня
любил и, разумеется, еще живее понимал: он разбирал его с тем эстетическим,
художественным чувством, в котором человек больше обличает известные стороны
своего духа, чем думает.
Из этого разговора и из нескольких подобных я понял, что в сущности им
не один путь. У одного мысль ищет средств, сосредоточена на них одних, - это
своего рода бегство от сомнений; она жаждет только деятельности прикладной -
это своего рода лШь. Другому дорога объективная истина, у него мысль
работает; сверх того, для художественной натуры искусство дорого уже само по
себе, без его отношения к действительности.
Оставив Маццини, мы еще долго толковали о Леопарди, он у меня был в
кармане; мы зашли в кафе и еще прочли некоторые из моих любимых пьес.
Этого было достаточно. Когда люди сочувственно встречаются в исчезающих
оттенках, они могут молчать о многом - очевидно, что они согласны в ярких
цветах и в густых тенях.
Говоря о Медичи, я упомянул одно глубоко трагическое лицо - Лавирона; с
ним я недолго был знаком, он промелькнул мимо меня и исчез в кровавом
облаке. Лавирон был кончивший курс политехник, инженер и архитектор. Я
познакомился с ним в самый разгар революции, между 24 февралем и 15 мая (он
тогда был капитаном Национальной гвардии), в его жилах текла, без всякой
примеси, энергическая, суровая, когда надобно, и добродушная, веселая
галло-франкская кровь девяностых годов. Я предполагаю, что так
подвиге. (310)
В Лондоне, у Маццини или у его друзей, Саффи большей частию молчал,
участвовал редко в спорах, иногда одушевлялся на минуту и опять утихал. Его
не понимали, это было для меня ясно, il ne savait pas se faire valoir...95
Но я ни от одного итальянца из тех, которые отпадали от Маццини, не слыхал
ни одного, ни малейшего слова против Саффи.
Раз, вечером, зашел спор между мной и Маццини о Леопарди.
Есть пьесы Леопарди, которым я страстно сочувствую. У него, как у
Байрона, много убито рефлекцией, но у него, как у Байрона, стих иногда
режет, делает боль, будит нашу внутреннюю скорбь. Такие слова, стихи есть у
Лермонтова, есть они и в некоторых ямбах Барбье.
Леопарди была последняя книга, которую читала, перелистывала перед
смертью Natalie...
Людям деятельности, агитаторам, двигателям масс непонятны эти ядовитые
раздумья, эти сокрушительные . сомнения. Они в них видят одну бесплодную
жалобу, одно слабое уныние. Маццини не мог сочувствовать Леопарди, это я
вперед знал; но он на него напал с каким-то ожесточением. Мне было очень
досадно; разумеется, он на него сердился за то, что он ему не годился на
пропаганду. Так Фридрих II мог сердиться... я не знаю... ну, на Моцарта
например, зачем он не годился в драбанты. Это - возмутительное стеснение
личности, подчинение их категориям, кадрам, точно историческое развитие -
барщина, на которую сотские гонят, не спрашивая воли, слабого и крепкого,
желающего и нежелающего.
Маццини сердился. Я, полушутя и полусерьезно, сказал ему:
- Вы, мне кажется, имеете зуб на бедного Леопарди за то, что он не
участвовал в римской революции, а ведь он имеет важную извинительную
причину; вы все ее забываете!
- Какую?
- Да то, что он умер в тысяча восемьсот тридцать шестом году. (311)
Саффи не выдержал и вступился за поэта, которого он еще больше меня
любил и, разумеется, еще живее понимал: он разбирал его с тем эстетическим,
художественным чувством, в котором человек больше обличает известные стороны
своего духа, чем думает.
Из этого разговора и из нескольких подобных я понял, что в сущности им
не один путь. У одного мысль ищет средств, сосредоточена на них одних, - это
своего рода бегство от сомнений; она жаждет только деятельности прикладной -
это своего рода лШь. Другому дорога объективная истина, у него мысль
работает; сверх того, для художественной натуры искусство дорого уже само по
себе, без его отношения к действительности.
Оставив Маццини, мы еще долго толковали о Леопарди, он у меня был в
кармане; мы зашли в кафе и еще прочли некоторые из моих любимых пьес.
Этого было достаточно. Когда люди сочувственно встречаются в исчезающих
оттенках, они могут молчать о многом - очевидно, что они согласны в ярких
цветах и в густых тенях.
Говоря о Медичи, я упомянул одно глубоко трагическое лицо - Лавирона; с
ним я недолго был знаком, он промелькнул мимо меня и исчез в кровавом
облаке. Лавирон был кончивший курс политехник, инженер и архитектор. Я
познакомился с ним в самый разгар революции, между 24 февралем и 15 мая (он
тогда был капитаном Национальной гвардии), в его жилах текла, без всякой
примеси, энергическая, суровая, когда надобно, и добродушная, веселая
галло-франкская кровь девяностых годов. Я предполагаю, что так