цен, - ответил он, смеясь. - Хотите познакомиться?
- Очень.
Он подвел меня.
Разговор был ничтожен; Струве возвращался домой и просил зайти, мы
пошли с ним. Небольшая квартира его была наполнена баденцами; середь их
сидела высокая и издали очень красивая женщина, с богатой шевелюрой,
оригинальным образом разбросанной, - это была известная Амалия Струве, его
жена.
Лицо Струве с самого начала сделало на меня странное впечатление: оно
выражало тот нравственный столбняк, который изуверство придает святошам и
раскольникам. Глядя на этот крепкий, сжатый лоб, на покойное выражение глаз,
на нечесаную бороду, на волосы с проседью и на всю его фигуру, мне казалось,
что это или какой-нибудь фанатический пастор из войска Густава-Адольфа,
забывший умереть, или какой-нибудь таборит, проповедующий покаяние и
причастие в двух видах. Наружность Гейнцена, этого Собакевича немецкой
революции, была угрюмо груба; сангвинический, неуклюжий, он сердито
поглядывал исподлобья и был не речист. Он впоследствии писал, что достаточно
избить два миллиона человек на земном шаре, и дело революции пойдет как по
маслу. Кто его видел хоть раз, тот не удивится, что он это писал.
Не могу не рассказать о чрезвычайно смешном анекдоте, который со мной
случился по поводу этой каннибальской выходки. В Женеве жил, да и теперь
живет, добрейший в мире доктор Р., один из самых платонических и самых
постоянных любовников революции, друг всех выходцев; он на свой счет лечил,
кормил и поил их. Бывало, как рано ни придешь в Cafe de la Poste, а доктор
уже там и уже читает третью или четвертую газету, зовет таинственно пальцем
и сообщает на ухо:
- Я думаю, что сегодня в Париже горячий день.
- Отчего же?
- Я вам не могу сказать, от кого я слышал, но только от близкого
человека Ледрю-Роллена, он был здесь проездом... (292)
- Да ведь вы и вчера и третьего дня ждали чего-то, любезнейший доктор?
- Ну так что ж, Stadt Rom war nicht in einem Tage gebaut71.
Вот к нему-то, как к другу Гейнцена, в том же самом кафе я и
обратился,"когда Гейнцен напечатал свою филантропическую программу.
- Зачем же, - сказал я ему, - ваш приятель пишет, такой вредный вздор?
Реакция кричит, да и имеет право - что за Мара, переложенный на немецкие
нравы, да и как требовать два миллиона голов?
Р. сконфузился, но друга выдать не хотел.
- Послушайте, - сказал он наконец, - вы, может, одно выпустили из виду:
Гейнцен говорит обо всем роде человеческом, в этом числе по крайней мере
двести тысяч китайцев.
- Ну, вот это другое дело, чего их жалеть, - ответил я и долго после не
мог вспомнить без сумасшедшего смеха эту облегчающую причину.
Дня через два после моей встречи в Паки гарсон Hotel des Bergues, где я
стоял, прибежал ко мне в комнату и с важной миной возвестил:
- Генерал Струве с своими адъютантами.
Я подумал, или что мальчика кто-нибудь подослал шутя, или что он
что-нибудь переврал; но дверь отворилась, и
Mit bedachtigem Schrltt
Густав Струве tritt...72
и с ним четыре господина; двое были в военном костюме, как их тогда
носили фрейшерлеры73, и вдобавок с большими красными брасарами74,
украшенными разными эмблемами. Струве представил мне свою свиту,
демократически называя ее "братьями в ссылке". Я с удовольствием узнал, что
один из них, молодой человек лет двадцати, с ви
- Очень.
Он подвел меня.
Разговор был ничтожен; Струве возвращался домой и просил зайти, мы
пошли с ним. Небольшая квартира его была наполнена баденцами; середь их
сидела высокая и издали очень красивая женщина, с богатой шевелюрой,
оригинальным образом разбросанной, - это была известная Амалия Струве, его
жена.
Лицо Струве с самого начала сделало на меня странное впечатление: оно
выражало тот нравственный столбняк, который изуверство придает святошам и
раскольникам. Глядя на этот крепкий, сжатый лоб, на покойное выражение глаз,
на нечесаную бороду, на волосы с проседью и на всю его фигуру, мне казалось,
что это или какой-нибудь фанатический пастор из войска Густава-Адольфа,
забывший умереть, или какой-нибудь таборит, проповедующий покаяние и
причастие в двух видах. Наружность Гейнцена, этого Собакевича немецкой
революции, была угрюмо груба; сангвинический, неуклюжий, он сердито
поглядывал исподлобья и был не речист. Он впоследствии писал, что достаточно
избить два миллиона человек на земном шаре, и дело революции пойдет как по
маслу. Кто его видел хоть раз, тот не удивится, что он это писал.
Не могу не рассказать о чрезвычайно смешном анекдоте, который со мной
случился по поводу этой каннибальской выходки. В Женеве жил, да и теперь
живет, добрейший в мире доктор Р., один из самых платонических и самых
постоянных любовников революции, друг всех выходцев; он на свой счет лечил,
кормил и поил их. Бывало, как рано ни придешь в Cafe de la Poste, а доктор
уже там и уже читает третью или четвертую газету, зовет таинственно пальцем
и сообщает на ухо:
- Я думаю, что сегодня в Париже горячий день.
- Отчего же?
- Я вам не могу сказать, от кого я слышал, но только от близкого
человека Ледрю-Роллена, он был здесь проездом... (292)
- Да ведь вы и вчера и третьего дня ждали чего-то, любезнейший доктор?
- Ну так что ж, Stadt Rom war nicht in einem Tage gebaut71.
Вот к нему-то, как к другу Гейнцена, в том же самом кафе я и
обратился,"когда Гейнцен напечатал свою филантропическую программу.
- Зачем же, - сказал я ему, - ваш приятель пишет, такой вредный вздор?
Реакция кричит, да и имеет право - что за Мара, переложенный на немецкие
нравы, да и как требовать два миллиона голов?
Р. сконфузился, но друга выдать не хотел.
- Послушайте, - сказал он наконец, - вы, может, одно выпустили из виду:
Гейнцен говорит обо всем роде человеческом, в этом числе по крайней мере
двести тысяч китайцев.
- Ну, вот это другое дело, чего их жалеть, - ответил я и долго после не
мог вспомнить без сумасшедшего смеха эту облегчающую причину.
Дня через два после моей встречи в Паки гарсон Hotel des Bergues, где я
стоял, прибежал ко мне в комнату и с важной миной возвестил:
- Генерал Струве с своими адъютантами.
Я подумал, или что мальчика кто-нибудь подослал шутя, или что он
что-нибудь переврал; но дверь отворилась, и
Mit bedachtigem Schrltt
Густав Струве tritt...72
и с ним четыре господина; двое были в военном костюме, как их тогда
носили фрейшерлеры73, и вдобавок с большими красными брасарами74,
украшенными разными эмблемами. Струве представил мне свою свиту,
демократически называя ее "братьями в ссылке". Я с удовольствием узнал, что
один из них, молодой человек лет двадцати, с ви