нный огонь" народов, раздавленных теперь реакцией. Я ему отвечал, что,
разумеется, это было бы хорошо.
Издание журналов было тогда повальной болезнию: каждые две-три недели
возникали проекты, являлись спесимены79, рассылались программы, потом нумера
два-три - и все исчезало бесследно. Люди, ни на что не способные, все еще
считали себя способными на издание журнала, сколачивали сто - двести франков
и употребляли их на первый и последний лист. Поэтому намерение Струве меня
нисколько не удивило; но удивило, и очень, его появление ко мне на другое
утро, часов в семь. Я думал, что случилось какое-нибудь несчастье, но (295)
Струве, спокойно усевшись, вынул из кармана какую-то бумагу и, приготовляясь
читать, сказал:
- Бюргер, так как мы вчера согласились с вами в необходимости издавать
журнал, то я и пришел прочесть вам его программу.
Прочитавши, он объявил, что пойдет к Маццини и многим другим и
пригласит собраться для совещания у Гейнцена. Пошел и я к Гейнцену: он
свирепо сидел на стуле за столом, держа в огромной ручище тетрадь, другую,
он протянул мне, густо пробормотавши: "Бюргер, плац!"80
Человек восемь немцев и французов были налицо. Какой-то экс-народный
представитель французского законодательного собрания делал смету расходов и
писая что-то кривыми строчками. Когда вошел Маццини, Струве предложил
прочесть программу, писанную Гейнценом. Гейнцен прочистил голос и начал
читать по-немецки, несмотря на то, что общий всем язык был один французский.
Так как у них не было тени новой идеи, то программа была тысячной
вариацией тех демократических разглагольствований, которые составляют такую
же риторику на революционные тексты, как церковные проповеди на библейские.
Косвенно предупреждая обвинение в социализме, Гейнцен говорил, что
демократическая республика сама по себе уладит экономический вопрос к общему
удовольствию. Человек, не содрогнувшийся перед требованием двух миллионов
голов, боялся, что их орган сочтут коммунистическим.
Я что-то возразил ему на это после чтения, но по его отрывистым
ответам, по вмешательству Струве и по жестам французского представителя
догадался, что мы были приглашены на совет, чтоб принять программу Гейнцена
и Струве, а совсем не для того, чтоб ее обсуживать; это было, впрочем,
совершенно согласно с теорией Эльпиди-фора Антиоховича Зурова, новгородского
военного губернатора81.
Маццини хотя и печально слушал, однако согласился и чуть ли не первый
подписал на две-три акции. "Si om-nes consentiunt, ego non dessentio"82, -
подумал я a la (296) Шуфтерле в шиллеровских "Разбойниках" и тоже
подписался.
Однако ж акционеров оказалось мало; как представитель ни считал и ни
прикидывал - подписанной суммы было недостаточно.
- Господа, - сказал Маццини, - я нашел средство победить это
затруднение: издавайте сначала журнал только по-французски и по-немецки, что
же касается итальянского перевода, я буду помещать все замечательные статьи
в моей "Italia del Popolo", вот вам одной третью расходов и меньше.
- В самом деле! Чего же лучше!
Предложение Маццини было принято всеми. Он повеселел. Мне было ужасно
смешно и смертельно хотелось показать ему, что я видел, как он передернул
карту. Я подошел к нему и, высмотрев минуту, когда никого не было возле,
сказал:
- Вы славно отделались от журнала.
- Послушайте, - заметил он,
разумеется, это было бы хорошо.
Издание журналов было тогда повальной болезнию: каждые две-три недели
возникали проекты, являлись спесимены79, рассылались программы, потом нумера
два-три - и все исчезало бесследно. Люди, ни на что не способные, все еще
считали себя способными на издание журнала, сколачивали сто - двести франков
и употребляли их на первый и последний лист. Поэтому намерение Струве меня
нисколько не удивило; но удивило, и очень, его появление ко мне на другое
утро, часов в семь. Я думал, что случилось какое-нибудь несчастье, но (295)
Струве, спокойно усевшись, вынул из кармана какую-то бумагу и, приготовляясь
читать, сказал:
- Бюргер, так как мы вчера согласились с вами в необходимости издавать
журнал, то я и пришел прочесть вам его программу.
Прочитавши, он объявил, что пойдет к Маццини и многим другим и
пригласит собраться для совещания у Гейнцена. Пошел и я к Гейнцену: он
свирепо сидел на стуле за столом, держа в огромной ручище тетрадь, другую,
он протянул мне, густо пробормотавши: "Бюргер, плац!"80
Человек восемь немцев и французов были налицо. Какой-то экс-народный
представитель французского законодательного собрания делал смету расходов и
писая что-то кривыми строчками. Когда вошел Маццини, Струве предложил
прочесть программу, писанную Гейнценом. Гейнцен прочистил голос и начал
читать по-немецки, несмотря на то, что общий всем язык был один французский.
Так как у них не было тени новой идеи, то программа была тысячной
вариацией тех демократических разглагольствований, которые составляют такую
же риторику на революционные тексты, как церковные проповеди на библейские.
Косвенно предупреждая обвинение в социализме, Гейнцен говорил, что
демократическая республика сама по себе уладит экономический вопрос к общему
удовольствию. Человек, не содрогнувшийся перед требованием двух миллионов
голов, боялся, что их орган сочтут коммунистическим.
Я что-то возразил ему на это после чтения, но по его отрывистым
ответам, по вмешательству Струве и по жестам французского представителя
догадался, что мы были приглашены на совет, чтоб принять программу Гейнцена
и Струве, а совсем не для того, чтоб ее обсуживать; это было, впрочем,
совершенно согласно с теорией Эльпиди-фора Антиоховича Зурова, новгородского
военного губернатора81.
Маццини хотя и печально слушал, однако согласился и чуть ли не первый
подписал на две-три акции. "Si om-nes consentiunt, ego non dessentio"82, -
подумал я a la (296) Шуфтерле в шиллеровских "Разбойниках" и тоже
подписался.
Однако ж акционеров оказалось мало; как представитель ни считал и ни
прикидывал - подписанной суммы было недостаточно.
- Господа, - сказал Маццини, - я нашел средство победить это
затруднение: издавайте сначала журнал только по-французски и по-немецки, что
же касается итальянского перевода, я буду помещать все замечательные статьи
в моей "Italia del Popolo", вот вам одной третью расходов и меньше.
- В самом деле! Чего же лучше!
Предложение Маццини было принято всеми. Он повеселел. Мне было ужасно
смешно и смертельно хотелось показать ему, что я видел, как он передернул
карту. Я подошел к нему и, высмотрев минуту, когда никого не было возле,
сказал:
- Вы славно отделались от журнала.
- Послушайте, - заметил он,