"Князе
Радецком".
Было время, когда, в порыве раздражения и горького смеха, я собирался,
на манер гранвилевской иллюстрации, написать памфлет: "Les refugies peints
par eux-memes"70. Я рад, что не сделал этого. Теперь я смотрю покойнее,
меньше смеюсь и меньше негодую. К тому же и эмиграция продолжается слишком
долго и слишком тяжко гнетет людей...
Тем не меньше я и теперь скажу, что эмиграции, предпринимаемые не с
определенной целью, а вытесняемые победой противной партии, замыкают
развитие и утягивают людей из живой деятельности в призрачную. Выходя из
родины с затаенной злобой, с постоянной мыслию завтра снова в нее ехать,
люди не идут вперед, а постоянно возвращаются к старому; надежда мешает
оседлости и длинному труду; раздражение и пустые, "о озлобленные споры (не
позволяют выйти из известного числа вопросов, мыслей, воспоминаний, из
которых образуется обязательное, тяготящее предание. Люди вообще, но пуще
всего люди в исключительном положении, имеют такое пристрастие к формализму,
к цеховому духу, к профессиональной (290) наружности, что тотчас принимают
свой ремесленнический, доктринерный тип.
Все эмиграции, отрезанные от живой среды, к которой принадлежали,
закрывают глаза, чтоб не видеть горьких истин, и вживаются больше в
фантастический, замкнутый круг, состоящий из косных воспоминаний и
несбыточных надежд. Если прибавим к тому отчуждение от не эмигрантов, что-то
озлобленное, подозревающее, исключительное, ревнивое, то новый, упрямый
Израиль будет совершенно понятен.
Эмигранты 1849 не верили еще в продолжительность победы своих врагов,
хмель недавних успехов еще не проходил у них, песни ликующего народа и его
рукоплескания еще раздавались в их ушах. Они твердо верили, что их поражение
- минутная неудача, и не перекладывали платья из чемодана в комод. Между тем
Париж был под надзором полиции, Рим пал под ударами французов, в Бадене
свирепствовал брат короля прусского, а Паскевич по-русски, взятками и
посулами, надул Гергея в Венгрии. Женева была битком набита выходцами, она
делалась Кобленцом революции 1848 года. Итальянцы всех стран, французы,
ушедшие от Бошарова следствия, от версальского процесса, баденские ошаченцы,
вступившие в Женеву правильным строем, с своими офицерами и с Густавом
Струве, участники венского восстания, богемцы, познанские и галицийские
поляки,- все это толпилось между отель де Берг и почтовым кафе. Умнейшие из
них стали догадываться, что эта эмиграция не минутна, поговаривали об
Америке и уезжали. Большинство, совсем напротив, и в особенности французы,
верные своей натуре, ждали всякий день смерти Наполеона и нарождения
республики демократической и социальной- одни, другие-демократической, но.
отнюдь не социальной.
Через несколько дней после моего приезда, гуляя в Паки, я встретил
какого-то пожилого господина с видом русского сельского священника, в низкой
шляпе с большими полями, в черном белом сертуке, прогуливавшегося с каким-то
иерейским помазанием; возле него шел человек страшных размеров, небрежно
собранный из огромных частей людского тела. Со мной был молодой литератор Ф.
Капп.
- Вы не знаете их? - спросил он меня. (291)
- Нет, но, если я не ошибаюсь, это Ной или Лот, прогуливающийся с
Адамом, который, вместо фиговых листьев, надел не по мерке сшитое пальто.
- Это Струве и Гейн
Радецком".
Было время, когда, в порыве раздражения и горького смеха, я собирался,
на манер гранвилевской иллюстрации, написать памфлет: "Les refugies peints
par eux-memes"70. Я рад, что не сделал этого. Теперь я смотрю покойнее,
меньше смеюсь и меньше негодую. К тому же и эмиграция продолжается слишком
долго и слишком тяжко гнетет людей...
Тем не меньше я и теперь скажу, что эмиграции, предпринимаемые не с
определенной целью, а вытесняемые победой противной партии, замыкают
развитие и утягивают людей из живой деятельности в призрачную. Выходя из
родины с затаенной злобой, с постоянной мыслию завтра снова в нее ехать,
люди не идут вперед, а постоянно возвращаются к старому; надежда мешает
оседлости и длинному труду; раздражение и пустые, "о озлобленные споры (не
позволяют выйти из известного числа вопросов, мыслей, воспоминаний, из
которых образуется обязательное, тяготящее предание. Люди вообще, но пуще
всего люди в исключительном положении, имеют такое пристрастие к формализму,
к цеховому духу, к профессиональной (290) наружности, что тотчас принимают
свой ремесленнический, доктринерный тип.
Все эмиграции, отрезанные от живой среды, к которой принадлежали,
закрывают глаза, чтоб не видеть горьких истин, и вживаются больше в
фантастический, замкнутый круг, состоящий из косных воспоминаний и
несбыточных надежд. Если прибавим к тому отчуждение от не эмигрантов, что-то
озлобленное, подозревающее, исключительное, ревнивое, то новый, упрямый
Израиль будет совершенно понятен.
Эмигранты 1849 не верили еще в продолжительность победы своих врагов,
хмель недавних успехов еще не проходил у них, песни ликующего народа и его
рукоплескания еще раздавались в их ушах. Они твердо верили, что их поражение
- минутная неудача, и не перекладывали платья из чемодана в комод. Между тем
Париж был под надзором полиции, Рим пал под ударами французов, в Бадене
свирепствовал брат короля прусского, а Паскевич по-русски, взятками и
посулами, надул Гергея в Венгрии. Женева была битком набита выходцами, она
делалась Кобленцом революции 1848 года. Итальянцы всех стран, французы,
ушедшие от Бошарова следствия, от версальского процесса, баденские ошаченцы,
вступившие в Женеву правильным строем, с своими офицерами и с Густавом
Струве, участники венского восстания, богемцы, познанские и галицийские
поляки,- все это толпилось между отель де Берг и почтовым кафе. Умнейшие из
них стали догадываться, что эта эмиграция не минутна, поговаривали об
Америке и уезжали. Большинство, совсем напротив, и в особенности французы,
верные своей натуре, ждали всякий день смерти Наполеона и нарождения
республики демократической и социальной- одни, другие-демократической, но.
отнюдь не социальной.
Через несколько дней после моего приезда, гуляя в Паки, я встретил
какого-то пожилого господина с видом русского сельского священника, в низкой
шляпе с большими полями, в черном белом сертуке, прогуливавшегося с каким-то
иерейским помазанием; возле него шел человек страшных размеров, небрежно
собранный из огромных частей людского тела. Со мной был молодой литератор Ф.
Капп.
- Вы не знаете их? - спросил он меня. (291)
- Нет, но, если я не ошибаюсь, это Ной или Лот, прогуливающийся с
Адамом, который, вместо фиговых листьев, надел не по мерке сшитое пальто.
- Это Струве и Гейн