ок, "ничего не боявшийся, кроме бога", смотрел на часы,
свертывал роман и брал стул: это была моя дама.
После этого нечему дивиться, что я никогда не танцевал.
Уроки эти продолжались недолго и прекратились очень трагически недели
через две.
Я был с Сенатором в французском театре: проиграла увертюра и раз, и два
- занавесь не подымалась; передние ряды, желая показать, что они знают свой
Париж, начали шуметь, как там шумят задние. На авансцену вышел какой-то
режиссер, поклонился направо, поклонился налево, поклонился прямо и сказал:
- Мы просим всего снисхождения публики; нас постигло страшное
несчастие, наш товарищ Далее, - и у режиссера действительно голос перервался
слезами, - найден у себя в комнате мертвым от угара.
Таким-то сильным средством избавил меня русский чад от декламации,
монологов и монотанцев с моей дамой о четырех точеных ножках из красного
дерева.
Лет двенадцати я был переведен с женских рук на мужские. Около того
времени мой отец сделал два неудачных опыта приставить за мной немца.
Немец при детях - и не гувернер и не дядька, это совсем особенная
профессия. Он не учит детей и не одевает, а смотрит, чтоб они учились и были
одеты, печется о их здоровье, ходит с ними гулять и говорит тот вздор, (65)
который хочет, не иначе, как по-немецки. Если есть в доме гувернер, немец
ему покоряется; если есть дядька, он покоряется немцу. Учители, ходящие по
билетам, опаздывающие по непредвидимым причинам и уходящие слишком рано по
обстоятельствам, не зависящим от их воли, строят немцу куры, и он при всей
безграмотности начинает себя считать ученым. Гувернанты употребляют немца на
покупки, на всевозможные комиссии, но позволяют ухаживать за собой только в
случае сильных физических недостатков и при совершенном отсутствии, других
поклонников. Лет четырнадцати воспитанники ходят тайком от родителей к немцу
в комнату курить табак, он это терпит, потому что ему необходимы сильные
вспомогательные средства, чтоб оставаться в доме. В самом деле, большей
частию в это время немца при детях благодарят, дарят ему. часы и отсылают;
если, он устал бродить с детьми по улицам и получать выговоры за насморк и
пятны на платьях, то немец при детях становится просто немцем, заводит
небольшую лавочку, продает прежним питомцам мундштуки из янтаря, одеколонь,
сигарки и делает другого рода тайные услуги им 43.
Первый немец, приставленный за мною, был родом из Шлезии и назывался
Иокиш; по-моему, этой фамилии было за глаза довольно, чтоб его не брать.
Высокий плешивый мужчина, он отличался чрезвычайной нечистоплотностью и
хвастался своим знанием агрономии; я думаю, что отец мой именно поэтому его
и взял. Я е отвращением смотрел на шленского великана и только на том
мирился с ним, что он мне рассказывал, гуляя по Девичьему полю и на
Пресненских прудах, сальные анекдоты, которые я передавал передней. Он
прожил не больше года, напакостил что-то в деревне, садовник хотел его убить
косой, отец мой велел ему убираться.
На его место поступил брауншвейг-вольфенбюттельский солдат (вероятно,
беглый) Федор Карлович, отличавшийся каллиграфией и непомерным тупоумием. Он
уже был прежде в двух домах при детях и имел некоторый навык, то есть
придавал себе вид гувернера, к тому (66) же он говорил по-французски на
"ши", с обратным ударением 44.
Я не имел к нему никакого уважения
свертывал роман и брал стул: это была моя дама.
После этого нечему дивиться, что я никогда не танцевал.
Уроки эти продолжались недолго и прекратились очень трагически недели
через две.
Я был с Сенатором в французском театре: проиграла увертюра и раз, и два
- занавесь не подымалась; передние ряды, желая показать, что они знают свой
Париж, начали шуметь, как там шумят задние. На авансцену вышел какой-то
режиссер, поклонился направо, поклонился налево, поклонился прямо и сказал:
- Мы просим всего снисхождения публики; нас постигло страшное
несчастие, наш товарищ Далее, - и у режиссера действительно голос перервался
слезами, - найден у себя в комнате мертвым от угара.
Таким-то сильным средством избавил меня русский чад от декламации,
монологов и монотанцев с моей дамой о четырех точеных ножках из красного
дерева.
Лет двенадцати я был переведен с женских рук на мужские. Около того
времени мой отец сделал два неудачных опыта приставить за мной немца.
Немец при детях - и не гувернер и не дядька, это совсем особенная
профессия. Он не учит детей и не одевает, а смотрит, чтоб они учились и были
одеты, печется о их здоровье, ходит с ними гулять и говорит тот вздор, (65)
который хочет, не иначе, как по-немецки. Если есть в доме гувернер, немец
ему покоряется; если есть дядька, он покоряется немцу. Учители, ходящие по
билетам, опаздывающие по непредвидимым причинам и уходящие слишком рано по
обстоятельствам, не зависящим от их воли, строят немцу куры, и он при всей
безграмотности начинает себя считать ученым. Гувернанты употребляют немца на
покупки, на всевозможные комиссии, но позволяют ухаживать за собой только в
случае сильных физических недостатков и при совершенном отсутствии, других
поклонников. Лет четырнадцати воспитанники ходят тайком от родителей к немцу
в комнату курить табак, он это терпит, потому что ему необходимы сильные
вспомогательные средства, чтоб оставаться в доме. В самом деле, большей
частию в это время немца при детях благодарят, дарят ему. часы и отсылают;
если, он устал бродить с детьми по улицам и получать выговоры за насморк и
пятны на платьях, то немец при детях становится просто немцем, заводит
небольшую лавочку, продает прежним питомцам мундштуки из янтаря, одеколонь,
сигарки и делает другого рода тайные услуги им 43.
Первый немец, приставленный за мною, был родом из Шлезии и назывался
Иокиш; по-моему, этой фамилии было за глаза довольно, чтоб его не брать.
Высокий плешивый мужчина, он отличался чрезвычайной нечистоплотностью и
хвастался своим знанием агрономии; я думаю, что отец мой именно поэтому его
и взял. Я е отвращением смотрел на шленского великана и только на том
мирился с ним, что он мне рассказывал, гуляя по Девичьему полю и на
Пресненских прудах, сальные анекдоты, которые я передавал передней. Он
прожил не больше года, напакостил что-то в деревне, садовник хотел его убить
косой, отец мой велел ему убираться.
На его место поступил брауншвейг-вольфенбюттельский солдат (вероятно,
беглый) Федор Карлович, отличавшийся каллиграфией и непомерным тупоумием. Он
уже был прежде в двух домах при детях и имел некоторый навык, то есть
придавал себе вид гувернера, к тому (66) же он говорил по-французски на
"ши", с обратным ударением 44.
Я не имел к нему никакого уважения