ясь, в чем
дело. Дверь из передней немного приотворилась, и красное лицо, полузакрытое
волчьим мехом ливрейной шубы; шепотом подзывало меня; это был лакей
Сенатора, я бросился к двери.
- Вы не слыхали? - спросил он.
- Чего?
- Государь помер в Таганроге.
Новость, эта поразила меня; я никогда прежде не думал о- возможности
его смерти; я вырос в большом уважении к Александру и грустно вспоминал, как
я его видел незадолго перед тем в Москве. Гуляя, встретили мы его за
Тверской заставой; он тихо ехал верхом с двумя-тремя генералами, возвращаясь
с Ходынки, где были маневры. Лицо его было приветливо, черты мягки и
округлы, выражение лица усталое и печальное. Когда он поравнялся с нами, я
снял шляпу и поднял ее; он, улыбаясь, поклонился мне. Какая разница с
Николаем, вечно представлявшим остриженную и взлызистую медузу с усами! Он
на улице, во дворце, с своими детьми и министрами, с вестовыми и фрейлинами
пробовал беспрестанно, имеет ли его взгляд свойство гремучей змеи - (70)
останавливать кровь в жилах 47. Если наружная кротость Александра была
личина, - не лучше ли такое лицемерие; чем наглая откровенность самовластья?
...Пока смутные мысли бродили у меня в голове и в Лавках продавали
портреты императора Константина, пока носились повестки о присяге и добрые
люди торопились поклясться, "разнесся слух об отречении цесаревича. Вслед за
тем тот же лакей Сенатора, большой охотник до политических новостей и
которому было где их собирать по всем передним сенаторов и присутственных
мест, по которым он ездил с утра до ночи, не имея выгоды лошадей, которые
менялись после обеда; сообщил мне, что в Петербурге был бунт и что по
Галерной стреляли "в пушки".
На другой день вечером был у нас жандармский генерал граф Комаровский;
он рассказывал о каре на Исаакиевской площади, о конногвардейской атаке, о
смерти графа Милорадовича.
А тут пошли аресты: "того-то взяли", "того-то схватили", "того-то
привезли из деревни"; испуганные родители трепетали за детей. Мрачные тучи
заволокли небо.
В царствование Александра политические гонения были редки; он сослал,
правда, Пушкина за его стихи и Лабзина за то, что он, будучи
конференц-секретарем в Академии художеств, предложил избрать кучера Илью
Байкова в члены Академии 48; но систематического (71) преследования не было.
Тайная полиция не разрасталась еще в самодержавный корпус жандармов, а
состояла из канцелярии над начальством старого вольтерианца, остряка и
болтуна и юмориста, вроде Куи - де-Санглена. При Николае де-Санглен попал
сам под надзор полиции и считался либералом, оставаясь тем же, чем был; по
одному этому легко вымерить разницу царствований.
Николая вовсе не знали до его воцарения; при Александре он ничего не
значил и никого не занимал. Теперь все бросилось расспрашивать о нем; одни
гвардейские офицеры могли дать ответ; они его ненавидели за холодную
жестокость, за мелочное педантство, за злопамятность. Один из первых
анекдотов, разнесшихся по городу, больше нежели подтверждал мнение
гвардейцев. Рассказывали, что как-то на ученье великий князь до того
забылся, что хотел схватить за воротник офицера. Офицер ответил ему: "Ваше
величество, у меня шпага в руке". Николай отступил назад, промолчал, но не
забыл ответа. После 14 декабря он два раза осведомился, замеша
дело. Дверь из передней немного приотворилась, и красное лицо, полузакрытое
волчьим мехом ливрейной шубы; шепотом подзывало меня; это был лакей
Сенатора, я бросился к двери.
- Вы не слыхали? - спросил он.
- Чего?
- Государь помер в Таганроге.
Новость, эта поразила меня; я никогда прежде не думал о- возможности
его смерти; я вырос в большом уважении к Александру и грустно вспоминал, как
я его видел незадолго перед тем в Москве. Гуляя, встретили мы его за
Тверской заставой; он тихо ехал верхом с двумя-тремя генералами, возвращаясь
с Ходынки, где были маневры. Лицо его было приветливо, черты мягки и
округлы, выражение лица усталое и печальное. Когда он поравнялся с нами, я
снял шляпу и поднял ее; он, улыбаясь, поклонился мне. Какая разница с
Николаем, вечно представлявшим остриженную и взлызистую медузу с усами! Он
на улице, во дворце, с своими детьми и министрами, с вестовыми и фрейлинами
пробовал беспрестанно, имеет ли его взгляд свойство гремучей змеи - (70)
останавливать кровь в жилах 47. Если наружная кротость Александра была
личина, - не лучше ли такое лицемерие; чем наглая откровенность самовластья?
...Пока смутные мысли бродили у меня в голове и в Лавках продавали
портреты императора Константина, пока носились повестки о присяге и добрые
люди торопились поклясться, "разнесся слух об отречении цесаревича. Вслед за
тем тот же лакей Сенатора, большой охотник до политических новостей и
которому было где их собирать по всем передним сенаторов и присутственных
мест, по которым он ездил с утра до ночи, не имея выгоды лошадей, которые
менялись после обеда; сообщил мне, что в Петербурге был бунт и что по
Галерной стреляли "в пушки".
На другой день вечером был у нас жандармский генерал граф Комаровский;
он рассказывал о каре на Исаакиевской площади, о конногвардейской атаке, о
смерти графа Милорадовича.
А тут пошли аресты: "того-то взяли", "того-то схватили", "того-то
привезли из деревни"; испуганные родители трепетали за детей. Мрачные тучи
заволокли небо.
В царствование Александра политические гонения были редки; он сослал,
правда, Пушкина за его стихи и Лабзина за то, что он, будучи
конференц-секретарем в Академии художеств, предложил избрать кучера Илью
Байкова в члены Академии 48; но систематического (71) преследования не было.
Тайная полиция не разрасталась еще в самодержавный корпус жандармов, а
состояла из канцелярии над начальством старого вольтерианца, остряка и
болтуна и юмориста, вроде Куи - де-Санглена. При Николае де-Санглен попал
сам под надзор полиции и считался либералом, оставаясь тем же, чем был; по
одному этому легко вымерить разницу царствований.
Николая вовсе не знали до его воцарения; при Александре он ничего не
значил и никого не занимал. Теперь все бросилось расспрашивать о нем; одни
гвардейские офицеры могли дать ответ; они его ненавидели за холодную
жестокость, за мелочное педантство, за злопамятность. Один из первых
анекдотов, разнесшихся по городу, больше нежели подтверждал мнение
гвардейцев. Рассказывали, что как-то на ученье великий князь до того
забылся, что хотел схватить за воротник офицера. Офицер ответил ему: "Ваше
величество, у меня шпага в руке". Николай отступил назад, промолчал, но не
забыл ответа. После 14 декабря он два раза осведомился, замеша