лючение этого печального предмета скажу только одно -г- на меня
передняя не сделала никакого действительно дурного влияния. Напротив, она с
ранних (61) лет развила во мне непреодолимую ненависть ко всякому рабству и
ко всякому произволу. Бывало, когда я еще был ребенком, Вера Артамоновна,
желая меня сильно обидеть за какую-нибудь шалость, говаривала мне: "Дайте
срок, - вырастете, такой же барин будете, как другие". Меня это ужасно
оскорбляло. Старушка может быть довольнатаким, как другие по крайней мере, я
не сделался.
Сверх передней и девичьей, было у меня еще одно рассеяние, и тут по
крайней мере не было мне помехи. Я любил чтение столько же, сколько не любил
учиться. Страсть к бессистемному чтению была вообще одним из главных
препятствий серьезному учению. Я, например, прежде и после терпеть не мог
теоретического изучения языков, но очень скоро выучивайся кой-как понимать и
болтать с грехом пополам, и на этом останавливался, потому что этого было
достаточно для моего чтения.
У отца моего вместе с Сенатором была довольно большая библиотека,
составленная из французских книг прошлого столетия. Книги валялись грудами в
сырой, нежилой комнате нижнего этажа в доме Сенатора. Ключ был у Кало, мне
было позволено рыться в этих литературных закромах, сколько я хотел, и я
читал себе да читал. Отец мой видел в этом двойную пользу: во-первых, что я
скорее выучусь по-французски, а сверх того, что я занят, то есть сижу смирно
и притом у себя в комнате. К тому же я не все книги показывал или клал у
себя на Столе, - иные прятались в шифоньер.
Что же я читал? Само собою разумеется, романы и комедии. Я прочел томов
пятьдесят французского "Репертуара" и русского "Феатра", в каждой части было
по три, по четыре пьесы. Сверх французских романов, у моей матери были
романы Лафонтена, комедии Коцебу, - я их читал раза по два. Не могу сказать,
чтоб романы имели на меня большое влияние; я бросался с жадностью на все
двусмысленные или. несколько растрепанные сцены, как все мальчики, но они не
занимали меня особенно. Гораздо сильнейшее влияние имела на меня пьеса,
которую я любил без ума, перечитывал двадцать раз, и притом в русском
переводе "Феатра",- "Свадьба Фигаро". Я был влюблен в Херубима и в графиню,
и, сверх того, я сам был Херубим; у меня замирало сердце при чтении, и, не
давая себе никакого (62) отчета, я чувствовал какое-то новое ощущение. Как
упоительна казалась мне сцена, где пажа одевают в женское платье, мне
страшив хотелось спрятать на груди чью-нибудь ленту и тайком целовать ее. На
деле я был далек от всякого женского общества в эти лета.
Помню только, как изредка по воскресеньям к нам приезжали из пансиона
две дочери Б. Меньшая, лет шестнадцати, была поразительной красоты. Я
терялся, когда она входила в комнату, не смел никогда обращаться к ней с
речью, а украдкой смотрел в ее прекрасные темные глаза, на ее темные кудри.
Никогда никому не заикался я об этом, и первое дыхание любви прошло, не
сведанное никем, ни даже ею.
Годы спустя, когда я встречался с нею, сильно билось сердце, и я
вспоминал, как я двенадцати лет от роду молился ее красоте.
Я забыл сказать, что "Вертер" меня занимал почти столько же, как
"Свадьба Фигаро"; половины романа я не понимал и пропускал, торопясь скорее
до страшной развязки, тут я плакал, как сумасшедший. В 1839 году "Вертер"
попался
передняя не сделала никакого действительно дурного влияния. Напротив, она с
ранних (61) лет развила во мне непреодолимую ненависть ко всякому рабству и
ко всякому произволу. Бывало, когда я еще был ребенком, Вера Артамоновна,
желая меня сильно обидеть за какую-нибудь шалость, говаривала мне: "Дайте
срок, - вырастете, такой же барин будете, как другие". Меня это ужасно
оскорбляло. Старушка может быть довольнатаким, как другие по крайней мере, я
не сделался.
Сверх передней и девичьей, было у меня еще одно рассеяние, и тут по
крайней мере не было мне помехи. Я любил чтение столько же, сколько не любил
учиться. Страсть к бессистемному чтению была вообще одним из главных
препятствий серьезному учению. Я, например, прежде и после терпеть не мог
теоретического изучения языков, но очень скоро выучивайся кой-как понимать и
болтать с грехом пополам, и на этом останавливался, потому что этого было
достаточно для моего чтения.
У отца моего вместе с Сенатором была довольно большая библиотека,
составленная из французских книг прошлого столетия. Книги валялись грудами в
сырой, нежилой комнате нижнего этажа в доме Сенатора. Ключ был у Кало, мне
было позволено рыться в этих литературных закромах, сколько я хотел, и я
читал себе да читал. Отец мой видел в этом двойную пользу: во-первых, что я
скорее выучусь по-французски, а сверх того, что я занят, то есть сижу смирно
и притом у себя в комнате. К тому же я не все книги показывал или клал у
себя на Столе, - иные прятались в шифоньер.
Что же я читал? Само собою разумеется, романы и комедии. Я прочел томов
пятьдесят французского "Репертуара" и русского "Феатра", в каждой части было
по три, по четыре пьесы. Сверх французских романов, у моей матери были
романы Лафонтена, комедии Коцебу, - я их читал раза по два. Не могу сказать,
чтоб романы имели на меня большое влияние; я бросался с жадностью на все
двусмысленные или. несколько растрепанные сцены, как все мальчики, но они не
занимали меня особенно. Гораздо сильнейшее влияние имела на меня пьеса,
которую я любил без ума, перечитывал двадцать раз, и притом в русском
переводе "Феатра",- "Свадьба Фигаро". Я был влюблен в Херубима и в графиню,
и, сверх того, я сам был Херубим; у меня замирало сердце при чтении, и, не
давая себе никакого (62) отчета, я чувствовал какое-то новое ощущение. Как
упоительна казалась мне сцена, где пажа одевают в женское платье, мне
страшив хотелось спрятать на груди чью-нибудь ленту и тайком целовать ее. На
деле я был далек от всякого женского общества в эти лета.
Помню только, как изредка по воскресеньям к нам приезжали из пансиона
две дочери Б. Меньшая, лет шестнадцати, была поразительной красоты. Я
терялся, когда она входила в комнату, не смел никогда обращаться к ней с
речью, а украдкой смотрел в ее прекрасные темные глаза, на ее темные кудри.
Никогда никому не заикался я об этом, и первое дыхание любви прошло, не
сведанное никем, ни даже ею.
Годы спустя, когда я встречался с нею, сильно билось сердце, и я
вспоминал, как я двенадцати лет от роду молился ее красоте.
Я забыл сказать, что "Вертер" меня занимал почти столько же, как
"Свадьба Фигаро"; половины романа я не понимал и пропускал, торопясь скорее
до страшной развязки, тут я плакал, как сумасшедший. В 1839 году "Вертер"
попался