мне случайно под руки, это было в Владимире; я рассказал моей жене,
как я мальчиком плакал, и стал ей читать последние письма... и когда дошел
до того же места, слезы полились из глаз, и я должен был остановиться.
Лет до четырнадцати я не могу сказать, чтоб мой отец особенно теснил
меня, но просто вся атмосфера нашего дома была тяжела для живого мальчика.
Строптивая и ненужная заботливость о физическом здоровье, рядом с полным
равнодушием к нравственному, страшно надоедала. Предостережения от простуды,
от вредной пищи, хлопоты при малейшем насморке, кашле. Зимой я по неделям
сидел дома, а когда позволялось проехаться, то в теплых сапогах, шарфах н
прочее. Дома был постоянно нестерпимый жар от печей, все это должно было
сделать из меня хилого и изнеженного ребенка, если б я не наследовал от моей
матери непреодолимого здоровья. Она, с своей стороны, вовсе не делила этих
предрассудков и на своей половине позволяла мне все to, что запрещалось на
половине моего отца. (63)
Ученье шло плохо, без соревнования, без поощрений и одобрений; без
системы и без надзору, я занимался спустя рукава и думал памятью и живым
соображением заменить труд. Разумеется, что и за учителями не было никакого
присмотра; однажды условившись в цене, - лишь бы они приходили "в свое время
и сидели свой час, - они могли продолжать годы, не отдавай никакого отчета в
том, что делали.
Одним из самых странных эпизодов моего тогдашнего учения было
приглашение французского актера Далеса давать мне уроки декламации.
- Нынче на это не обращают внимания, - говорил мне мой отец, - а вот
брат Александр - он шесть месяцев сряду всякий вечер читал с Офреном le
recit de Theramene 37 все не мог дойти до того совершенства, которого хотел
Офрен.
Затем принялся я за декламацию.
- А что, monsieur Dales 38, - спросил его раз мой отец, - вы можете, я
полагаю, давать уроки танцевания?
Далее, толстый старик за шестьдесят лет, с чувством глубокого сознания
своих достоинств, но и с не меньше глубоким чувством скромности отвечал, что
"он не может судить о своих талантах, но что часто давал советы в балетных
танцах au Grand Opera!"
- Я так и думал, - заметил ему мой отец, поднося ему свою открытую
табакерку, чего с русским или немецким учителем он никогда бы не сделал. - Я
немного бы потанцевать.
- Monsieur le comte peut disposer de moi 40. И мой отец, безмерно
любивший Париж, начал вспоминать о фойе Оперы в 1810, о молодости Жорж, о
преклонных летах Марс и расспрашивал о кафе и театрах.
Теперь вообразите себе мою небольшую комнатку, печальный зимний вечер,
окны замерзли, и с них течет вода по веревочке, две сальные свечи на столе и
наш tete-a-tete 41. Далее на сцене еще говорил довольно естественно, но за
уроком считал своей обязанностью наибо(64)лее удаляться от натуры в своей
декламации. Он читал Расина как-то нараспев и делал тот пробор, который
англичане носят на затылке, на цезуре каждого стиха, так что он выходил
похожим на надломленную трость. При этом он делал рукой движение человека,
попавшего в воду и не умеющего плавать. Каждый стих он заставлял меня
повторять несколько раз и все качал головой.
- Не то, совсем не то! Attention! "Je crains Dieu, cher Abner, - тут
пробор, - он закрывал глаза, слегка качал головой и, нежно отталкивая рукой
волны, прибавлял:- et nai point dautre crainte" 42.
Затем старич
как я мальчиком плакал, и стал ей читать последние письма... и когда дошел
до того же места, слезы полились из глаз, и я должен был остановиться.
Лет до четырнадцати я не могу сказать, чтоб мой отец особенно теснил
меня, но просто вся атмосфера нашего дома была тяжела для живого мальчика.
Строптивая и ненужная заботливость о физическом здоровье, рядом с полным
равнодушием к нравственному, страшно надоедала. Предостережения от простуды,
от вредной пищи, хлопоты при малейшем насморке, кашле. Зимой я по неделям
сидел дома, а когда позволялось проехаться, то в теплых сапогах, шарфах н
прочее. Дома был постоянно нестерпимый жар от печей, все это должно было
сделать из меня хилого и изнеженного ребенка, если б я не наследовал от моей
матери непреодолимого здоровья. Она, с своей стороны, вовсе не делила этих
предрассудков и на своей половине позволяла мне все to, что запрещалось на
половине моего отца. (63)
Ученье шло плохо, без соревнования, без поощрений и одобрений; без
системы и без надзору, я занимался спустя рукава и думал памятью и живым
соображением заменить труд. Разумеется, что и за учителями не было никакого
присмотра; однажды условившись в цене, - лишь бы они приходили "в свое время
и сидели свой час, - они могли продолжать годы, не отдавай никакого отчета в
том, что делали.
Одним из самых странных эпизодов моего тогдашнего учения было
приглашение французского актера Далеса давать мне уроки декламации.
- Нынче на это не обращают внимания, - говорил мне мой отец, - а вот
брат Александр - он шесть месяцев сряду всякий вечер читал с Офреном le
recit de Theramene 37 все не мог дойти до того совершенства, которого хотел
Офрен.
Затем принялся я за декламацию.
- А что, monsieur Dales 38, - спросил его раз мой отец, - вы можете, я
полагаю, давать уроки танцевания?
Далее, толстый старик за шестьдесят лет, с чувством глубокого сознания
своих достоинств, но и с не меньше глубоким чувством скромности отвечал, что
"он не может судить о своих талантах, но что часто давал советы в балетных
танцах au Grand Opera!"
- Я так и думал, - заметил ему мой отец, поднося ему свою открытую
табакерку, чего с русским или немецким учителем он никогда бы не сделал. - Я
немного бы потанцевать.
- Monsieur le comte peut disposer de moi 40. И мой отец, безмерно
любивший Париж, начал вспоминать о фойе Оперы в 1810, о молодости Жорж, о
преклонных летах Марс и расспрашивал о кафе и театрах.
Теперь вообразите себе мою небольшую комнатку, печальный зимний вечер,
окны замерзли, и с них течет вода по веревочке, две сальные свечи на столе и
наш tete-a-tete 41. Далее на сцене еще говорил довольно естественно, но за
уроком считал своей обязанностью наибо(64)лее удаляться от натуры в своей
декламации. Он читал Расина как-то нараспев и делал тот пробор, который
англичане носят на затылке, на цезуре каждого стиха, так что он выходил
похожим на надломленную трость. При этом он делал рукой движение человека,
попавшего в воду и не умеющего плавать. Каждый стих он заставлял меня
повторять несколько раз и все качал головой.
- Не то, совсем не то! Attention! "Je crains Dieu, cher Abner, - тут
пробор, - он закрывал глаза, слегка качал головой и, нежно отталкивая рукой
волны, прибавлял:- et nai point dautre crainte" 42.
Затем старич