зве броситься в Москву-реку. Бедная
девушка, оканчивая дневную работу, едва покрытая скудным платьем, выходила,
несмотря ни на ненастье, ни на холод, на дорогу, ведущую к Басманной, и
ждала часы целые, чтоб встретить его, проводить глазами и потом плакать,
плакать целую ночь; большею частью она пряталась, но иногда кланялась ему и
заговаривала. Если он ласково отвечал, Серафима была счастлива и весело
бежала домой. О своем же "несчастии", о своей любви она говорить стыдилась и
не смела. Так прошли года два или больше. Молча и безропотно выносила она
судьбу свою. В 1845 Кетчер переселился в Петербург. Это было свыше сил. Не
видать его даже на улице, не встречать издали и не проводить глазами, знать,
что он за семьсот верст между (218) чужими людьми, и не знать, здоров ли он
и не случилось ли с ним какой беды - этого вынести она не могла. Без всяких
пособий и помощи, Серафима начала копить копейками деньги, сосредоточила все
усилия на одной цели, работала месяцы, исчезла и добралась-таки до
Петербурга. Там, усталая, голодная, исхудалая, она явилась к Кетчеру, умоляя
его, чтоб он не оттолкнул ее, чтоб он ее простил, что дальше ей ничего не
нужно: она найдет себе угол, найдет черную работу, будет жить на хлебе и
воде, - лишь бы остаться в том городе, где он, и иногда видеть его. Тогда
только Кетчер вполне понял, что за сердце билось в ее груди. Он был
подавлен, потрясен. Жалость, раскаяние, сознание, что он так любим, изменили
роли; теперь она останется здесь у него, это будет ее дом, он будет ее
мужем, другом, покровителем. Ее мечтания сбылись; забыты холодные осенние
ночи, забыт страшный путь, и слезы ревности, и горькие рыданья: она с ним и
уже, наверное, не расстанется больше - живая. До приезда Кетчера в Москву
никто не знал всей этой истории, разве один Михаил Семенович; теперь скрыть
ее было невозможно и не нужно: мы двое и весь наш круг приняли с
распростертыми объятиями этого дичка, сделавшего геройский подвиг"
И эта-то девушка, полная любви, с своей безусловной преданностью,
покорностью, наделала Кетчеру бездну вреда. На ней было все благословение и
все проклятие, лежащее на пролетариате, - да еще особенно на нашем.
В свою очередь и мы нанесли ей чуть ли не столько же зла, сколько она -
Кетчеру.
И то и другое в совершенном неведении и с безусловной чистотой
намерений!
Она окончательно испортила жизнь Кетчеру, как ребенок портит кистью
хорошую гравюру, воображая, что он ее раскрашивает. Между Кетчером и
Серафимой, между Серафимой и нашим кругом лежал огромный, страшный обрыв, во
всей резкости своей крутизны, без мостов, без брода. Мы и она принадлежали к
разным возрастам человечества, к разным формациям его, к разным томам
всемирной истории. Мы - дети новой России, вышедшие из университета и
академии, мы, увлеченные тогда политическим блеском Запада, мы, религиозно
хранившие свое неверие открыто отрицав(219)шие церковь, - и она,
воспитывавшаяся в раскольническом ските, в допетровской России, во всем
фанатизме сектаторства, со всеми предрассудками прячущейся религии, со всеми
причудами старинного русского быта. Связывая вновь необыкновенной силой воли
порванные концы, она крепко держалась за узел.
Ускользнуть Кетчер уже не мог. Но он и не хотел этого. Упрекая себя в
прошедшем, Кетчер искренно стремился загладить его; подвиг Серафим
девушка, оканчивая дневную работу, едва покрытая скудным платьем, выходила,
несмотря ни на ненастье, ни на холод, на дорогу, ведущую к Басманной, и
ждала часы целые, чтоб встретить его, проводить глазами и потом плакать,
плакать целую ночь; большею частью она пряталась, но иногда кланялась ему и
заговаривала. Если он ласково отвечал, Серафима была счастлива и весело
бежала домой. О своем же "несчастии", о своей любви она говорить стыдилась и
не смела. Так прошли года два или больше. Молча и безропотно выносила она
судьбу свою. В 1845 Кетчер переселился в Петербург. Это было свыше сил. Не
видать его даже на улице, не встречать издали и не проводить глазами, знать,
что он за семьсот верст между (218) чужими людьми, и не знать, здоров ли он
и не случилось ли с ним какой беды - этого вынести она не могла. Без всяких
пособий и помощи, Серафима начала копить копейками деньги, сосредоточила все
усилия на одной цели, работала месяцы, исчезла и добралась-таки до
Петербурга. Там, усталая, голодная, исхудалая, она явилась к Кетчеру, умоляя
его, чтоб он не оттолкнул ее, чтоб он ее простил, что дальше ей ничего не
нужно: она найдет себе угол, найдет черную работу, будет жить на хлебе и
воде, - лишь бы остаться в том городе, где он, и иногда видеть его. Тогда
только Кетчер вполне понял, что за сердце билось в ее груди. Он был
подавлен, потрясен. Жалость, раскаяние, сознание, что он так любим, изменили
роли; теперь она останется здесь у него, это будет ее дом, он будет ее
мужем, другом, покровителем. Ее мечтания сбылись; забыты холодные осенние
ночи, забыт страшный путь, и слезы ревности, и горькие рыданья: она с ним и
уже, наверное, не расстанется больше - живая. До приезда Кетчера в Москву
никто не знал всей этой истории, разве один Михаил Семенович; теперь скрыть
ее было невозможно и не нужно: мы двое и весь наш круг приняли с
распростертыми объятиями этого дичка, сделавшего геройский подвиг"
И эта-то девушка, полная любви, с своей безусловной преданностью,
покорностью, наделала Кетчеру бездну вреда. На ней было все благословение и
все проклятие, лежащее на пролетариате, - да еще особенно на нашем.
В свою очередь и мы нанесли ей чуть ли не столько же зла, сколько она -
Кетчеру.
И то и другое в совершенном неведении и с безусловной чистотой
намерений!
Она окончательно испортила жизнь Кетчеру, как ребенок портит кистью
хорошую гравюру, воображая, что он ее раскрашивает. Между Кетчером и
Серафимой, между Серафимой и нашим кругом лежал огромный, страшный обрыв, во
всей резкости своей крутизны, без мостов, без брода. Мы и она принадлежали к
разным возрастам человечества, к разным формациям его, к разным томам
всемирной истории. Мы - дети новой России, вышедшие из университета и
академии, мы, увлеченные тогда политическим блеском Запада, мы, религиозно
хранившие свое неверие открыто отрицав(219)шие церковь, - и она,
воспитывавшаяся в раскольническом ските, в допетровской России, во всем
фанатизме сектаторства, со всеми предрассудками прячущейся религии, со всеми
причудами старинного русского быта. Связывая вновь необыкновенной силой воли
порванные концы, она крепко держалась за узел.
Ускользнуть Кетчер уже не мог. Но он и не хотел этого. Упрекая себя в
прошедшем, Кетчер искренно стремился загладить его; подвиг Серафим