делить с ним своих сплетен.
Каждая неразвитая женщина, живущая с развитым мужем, напоминает мне
Далилу и Самсона: она отрезывает его силу, и от нее никак не отстережешься.
Между обедом, даже и очень поздним, и постелью, даже тогда, когда ложишься в
десять часов, есть еще бездна времени, в которое не хочется больше
заниматься и еще не хочется спать, в которое белье сочтено и расход
про(221)верен. Вот в эти-то часы жена стягивает мужа в тесноту своих дрязг,
в мир раздражительной обидчивости, пересудов и злых намеков. Бесследным это
не остается.
Бывают прочные отношения сожития мужчины с женщиной без особенного
равенства развития, основанные на удобстве, на хозяйстве, я почти скажу, на
гигиене. Иногда это-рабочая ассоциация, взаимная помощь, соединенная с
взаимным удовольствием; большей частию жена берется, как сиделка, как добрая
хозяйка, "pour avoir un bon pot-au-feu" 151, как говорил мне Прудон. Формула
старой юриспруденции очень умна: a mensa et toro 152, - уничтожь общий стол
и общую кровать, они и разойдутся с покойной совестью.
Эти деловые браки - чуть ли не лучшие. Муж постоянно в своих занятиях,
ученых, торговых, в своей канцелярии, конторе, лавке. Жена постоянно в белье
и припасах, Муж возвращается усталый, все готово у него, и все идет шагом и
маленькой рысцой к тем же воротам кладбища, к которым доехали родители. Это
явление чисто городское; 153 в Англии оно является чаще, чем где-либо; это
та среда мещанского счастья, о котором проповедовали моралисты французской
сцены, о котором мечтают немцы; в ней легче уживаются разные степени
развития через год после окончания курса в университете; тут есть разделение
труда и чинопочитание. Муж, особенно при капитале, делается тем, чем его
назвал смысл народный - хозяин, "mon bourgeois" своей жены. Этим путем, и
благодаря законам о наследстве, он не зарастет травой: всякая женщина
постоянно остается женщиной на содержании, если не у постороннего, то у
своего мужа. Она это знает.
Dessen Brot man ißt,
Dessen Lied man singt 154.
Но в этих браках есть свое нравственное единство, есть свое одинаков
воззрение, свои одинакие цели. Кетчер сам цели не имел и равно не мог быть
ни "хозяином", ни воспитателем. Он не мог с Серафимой даже (222) бороться -
она всегда уступала. Своим криком, своим строптивым характером он запугал
ее. При ее развитом сердце -г у нее было тяжелое, упирающееся понимание, та
неповоротливость мозга, которую мы часто встречаем в людях, совершенно не
привыкнувших к отвлеченной работе, и которая составляет одну из
отличительных черт допетровских времен. Соединенная с своим "кровным,
болезным", она ничего не желала и ничего не боялась. Да и чего же было
бояться? Бедности? Да разве она всю жизнь не была бедна, разве она не
вы-"есла нищету - эту бедность с унижением? Работы? Разве она не работала с
утра до ночи в мастерской за несколько грошей? Ссоры, разлуки? Да, последнее
было страшно, и очень; но она до такой степени отказалась от всякой воли,
что трудно было с ней в самом деле поссориться, а каприз она вынесла бы;
пожалуй, вынесла бы и побои, лишь бы быть уверенной, что он ее хоть немного
любит и не хочет с ней расстаться. И он этого не хотел, и на это, сверх
всего, росла новая причина. Ее очень хорошо поняла чутьем любви Серафима.
Темно сознавая, что она не может вполне
Каждая неразвитая женщина, живущая с развитым мужем, напоминает мне
Далилу и Самсона: она отрезывает его силу, и от нее никак не отстережешься.
Между обедом, даже и очень поздним, и постелью, даже тогда, когда ложишься в
десять часов, есть еще бездна времени, в которое не хочется больше
заниматься и еще не хочется спать, в которое белье сочтено и расход
про(221)верен. Вот в эти-то часы жена стягивает мужа в тесноту своих дрязг,
в мир раздражительной обидчивости, пересудов и злых намеков. Бесследным это
не остается.
Бывают прочные отношения сожития мужчины с женщиной без особенного
равенства развития, основанные на удобстве, на хозяйстве, я почти скажу, на
гигиене. Иногда это-рабочая ассоциация, взаимная помощь, соединенная с
взаимным удовольствием; большей частию жена берется, как сиделка, как добрая
хозяйка, "pour avoir un bon pot-au-feu" 151, как говорил мне Прудон. Формула
старой юриспруденции очень умна: a mensa et toro 152, - уничтожь общий стол
и общую кровать, они и разойдутся с покойной совестью.
Эти деловые браки - чуть ли не лучшие. Муж постоянно в своих занятиях,
ученых, торговых, в своей канцелярии, конторе, лавке. Жена постоянно в белье
и припасах, Муж возвращается усталый, все готово у него, и все идет шагом и
маленькой рысцой к тем же воротам кладбища, к которым доехали родители. Это
явление чисто городское; 153 в Англии оно является чаще, чем где-либо; это
та среда мещанского счастья, о котором проповедовали моралисты французской
сцены, о котором мечтают немцы; в ней легче уживаются разные степени
развития через год после окончания курса в университете; тут есть разделение
труда и чинопочитание. Муж, особенно при капитале, делается тем, чем его
назвал смысл народный - хозяин, "mon bourgeois" своей жены. Этим путем, и
благодаря законам о наследстве, он не зарастет травой: всякая женщина
постоянно остается женщиной на содержании, если не у постороннего, то у
своего мужа. Она это знает.
Dessen Brot man ißt,
Dessen Lied man singt 154.
Но в этих браках есть свое нравственное единство, есть свое одинаков
воззрение, свои одинакие цели. Кетчер сам цели не имел и равно не мог быть
ни "хозяином", ни воспитателем. Он не мог с Серафимой даже (222) бороться -
она всегда уступала. Своим криком, своим строптивым характером он запугал
ее. При ее развитом сердце -г у нее было тяжелое, упирающееся понимание, та
неповоротливость мозга, которую мы часто встречаем в людях, совершенно не
привыкнувших к отвлеченной работе, и которая составляет одну из
отличительных черт допетровских времен. Соединенная с своим "кровным,
болезным", она ничего не желала и ничего не боялась. Да и чего же было
бояться? Бедности? Да разве она всю жизнь не была бедна, разве она не
вы-"есла нищету - эту бедность с унижением? Работы? Разве она не работала с
утра до ночи в мастерской за несколько грошей? Ссоры, разлуки? Да, последнее
было страшно, и очень; но она до такой степени отказалась от всякой воли,
что трудно было с ней в самом деле поссориться, а каприз она вынесла бы;
пожалуй, вынесла бы и побои, лишь бы быть уверенной, что он ее хоть немного
любит и не хочет с ней расстаться. И он этого не хотел, и на это, сверх
всего, росла новая причина. Ее очень хорошо поняла чутьем любви Серафима.
Темно сознавая, что она не может вполне