икий предрассудок нормального
человека, к которому стремились последователи Жан-Жака, отрешал ребенка от
исторической среды, делал его в ней иностранцем, как будто воспитание не
есть привитие родовой жизни лицу.
Споры о воспитании редко велись на теоретическом поле... прикладное
было слишком близко. Мой сын - тогда ему было лет семь-восемь - был слабого
здоровья, очень подвержен лихорадкам и кровавым поносам. Это продолжалось до
нашей поездки в Неаполь или до встречи в Сорренто с одним неизвестным
доктором, который изменил всю систему лечения и гигиены. Кетчер хотел его
закалить сразу, как железо, я не позволял, и он выходил из себя.
- Ты консерватор! - кричал он с неистовством,- ты погубишь несчастного
ребенка! Ты сделаешь из него изнеженного барича и вместе с тем раба.
Ребенок шалил и кричал во время болезни матери, я останавливал его;
сверх простой необходимости, мне казалось совершенно справедливым заставлять
его стеснять себя для другого, для матери, которая его так бесконечно
любила; но Кетчер мрачно говорил мне, затягиваясь до глубины сердечной
"Жуковым":
- Где твое право останавливать его крик? Он должен кричать, это его
жизнь. Проклятая власть родителей! (215)
Размолвки эти, как я ни брал их легко, делали тяжелыми наши отношения и
грозили серьезным отдалением между Кетчером и его друзьями. Если б это было,
он больше всех был бы наказан и потому, что он все же был очень привязан ко
всем, и потому, что он мало умел жить один. Его нрав был по преимуществу
экспансивный и вовсе не сосредоточенный. Кто-нибудь ему был необходим. Самый
труд его был постоянной беседой с другим, и этот другой был Шекспир.
Проработавши целое утро, ему становилось скучно. Летом он еще мог бродить по
полям, работать в саду; но зимой оставалось надеть знаменитый плащ или
верблюжьего цвета шероховатое пальто и идти из-под Сокольников к нам на
Арбат или на Никитскую.
Доля его строптивой нетерпимости происходила о г этого отсутствия
внутренней работы, поверки, разбора, приведения в ясность, приведения в
вопрос; для него вопросов не было: дело решенное, - и он шел вперед, не
оглядываясь. Может, если б он был призван на практическое дело, это и было б
хорошо, но его не было. Живое вмешательство в общественные дела было
невозможно: у нас в них мешаются только первые три класса, и он свою жажду
дела перенес на частную жизнь друзей. Мы избавлялись от пустоты, которая
сосала его сердце, теоретической работой, Кетчер решал все вопросы
sommairement 144, сплеча, так или иначе - все равно, а решивши, продолжал,
не запинаясь ни за что и оставаясь упрямо верным своему решению.
При всем том серьезного отдаления до 1846 между нами не было. Natalie
очень любила Кетчера; с ним неразрывна была память 9 мая 1838 года; она
знала, что под его ежовыми колючками хранилась нежная дружба, и не хотела
знать, что колючки росли и пускали дальше и дальше свои корни. Ссора с
Кетчером представлялась ей чем-то зловещим; ей казалось, если время может
подпилить, и притом такой маленькой пилкой, одно из колец, так крепко
державшихся во всю юность, то оно примется за другие,- и вся цепь
рассыплется. Середь суровых слов и жестких ответов я видел, как она бледнела
и просила взглядом остановиться, стряхивала минутную досаду и протягивала
руку. Иногда это трогало (216) Кетчера, но он
человека, к которому стремились последователи Жан-Жака, отрешал ребенка от
исторической среды, делал его в ней иностранцем, как будто воспитание не
есть привитие родовой жизни лицу.
Споры о воспитании редко велись на теоретическом поле... прикладное
было слишком близко. Мой сын - тогда ему было лет семь-восемь - был слабого
здоровья, очень подвержен лихорадкам и кровавым поносам. Это продолжалось до
нашей поездки в Неаполь или до встречи в Сорренто с одним неизвестным
доктором, который изменил всю систему лечения и гигиены. Кетчер хотел его
закалить сразу, как железо, я не позволял, и он выходил из себя.
- Ты консерватор! - кричал он с неистовством,- ты погубишь несчастного
ребенка! Ты сделаешь из него изнеженного барича и вместе с тем раба.
Ребенок шалил и кричал во время болезни матери, я останавливал его;
сверх простой необходимости, мне казалось совершенно справедливым заставлять
его стеснять себя для другого, для матери, которая его так бесконечно
любила; но Кетчер мрачно говорил мне, затягиваясь до глубины сердечной
"Жуковым":
- Где твое право останавливать его крик? Он должен кричать, это его
жизнь. Проклятая власть родителей! (215)
Размолвки эти, как я ни брал их легко, делали тяжелыми наши отношения и
грозили серьезным отдалением между Кетчером и его друзьями. Если б это было,
он больше всех был бы наказан и потому, что он все же был очень привязан ко
всем, и потому, что он мало умел жить один. Его нрав был по преимуществу
экспансивный и вовсе не сосредоточенный. Кто-нибудь ему был необходим. Самый
труд его был постоянной беседой с другим, и этот другой был Шекспир.
Проработавши целое утро, ему становилось скучно. Летом он еще мог бродить по
полям, работать в саду; но зимой оставалось надеть знаменитый плащ или
верблюжьего цвета шероховатое пальто и идти из-под Сокольников к нам на
Арбат или на Никитскую.
Доля его строптивой нетерпимости происходила о г этого отсутствия
внутренней работы, поверки, разбора, приведения в ясность, приведения в
вопрос; для него вопросов не было: дело решенное, - и он шел вперед, не
оглядываясь. Может, если б он был призван на практическое дело, это и было б
хорошо, но его не было. Живое вмешательство в общественные дела было
невозможно: у нас в них мешаются только первые три класса, и он свою жажду
дела перенес на частную жизнь друзей. Мы избавлялись от пустоты, которая
сосала его сердце, теоретической работой, Кетчер решал все вопросы
sommairement 144, сплеча, так или иначе - все равно, а решивши, продолжал,
не запинаясь ни за что и оставаясь упрямо верным своему решению.
При всем том серьезного отдаления до 1846 между нами не было. Natalie
очень любила Кетчера; с ним неразрывна была память 9 мая 1838 года; она
знала, что под его ежовыми колючками хранилась нежная дружба, и не хотела
знать, что колючки росли и пускали дальше и дальше свои корни. Ссора с
Кетчером представлялась ей чем-то зловещим; ей казалось, если время может
подпилить, и притом такой маленькой пилкой, одно из колец, так крепко
державшихся во всю юность, то оно примется за другие,- и вся цепь
рассыплется. Середь суровых слов и жестких ответов я видел, как она бледнела
и просила взглядом остановиться, стряхивала минутную досаду и протягивала
руку. Иногда это трогало (216) Кетчера, но он