употреблял гигантские усилия,
чтоб показать, что ему в сущности все равно, что он готов примириться, но,
пожалуй, будет продолжать ссору...
На этом можно было бы годы продлить странное, колебавшееся отношение
карающей дружбы и дружбы уступающей. Но новые обстоятельства, усложнившие
жизнь Кетчера, повели делакруче.
У него был свой роман, странный, как все в его жизни, и заставивший его
быстро осесть в довольно топкой семейной сфере.
Жизнь Кетчера, сведенная на величайшую простоту, на элементарные
потребности студентского бездомовья и кочевья по товарищам, вдруг
изменилась. У него в доме явилась женщина, или, вернее, у него явился дом,
потому что в нем была женщина. До тех пор никто не предполагал Кетчера
семейным человеком, в своем chez soi 145, его, любившего до того все делать
беспорядочно, ходя закусывать, курить между супом и говядиной, спать не на
своей кровати, что Конст. Аксаков замечал шутя, что "Кетчер отличается от
людей тем, что люди обедают, а Кетчер ест", - у него-то вдруг ложе, свой
очаг, своя крыша!
Случилось это вот как.
За несколько лет до того Кетчер, ходя всякий день по пустынным улицам
между Сокольниками и Басманной, стал встречать бедную, почти нищую девочку;
утомленная, печальная, возвращалась она этой дорогой из какой-то мастерской.
Она была некрасива, запугана, застенчива и жалка; ее существование никем не
было замечено... ее никто не жалел. Круглая сирота, она была принята ради
имени Христова в какой-то раскольнический скит, там выросла и оттуда вышла
на тяжелую работу, без защиты, без опоры, одна на свете. Кетчер стал с ней
разговаривать, приучил ее не бояться себя, расспрашивал ее о ее печальном
ребячестве, о ее горемычном существовании. В нем первом она нашла участие и
теплоту и привязалась к нему душой и телом. Его жизнь была одинока и сурова:
за всеми шумами приятельских пиров, московских первых спектаклей и
ба-жановской кофейной была пустота в его сердце, в которой он, конечно, не
признался бы даже себе самому, но (217) которая сказывалась. Бедный,
невзрачный цветок сам собою падал на его грудь - и он принял его, не очень
думая о последствиях и, вероятно, не приписывая этому случаю особенной
важности,
В лучших и развитых людях для женщин все еще существует что-то вроде
электорального 146 ценса, и есть классы ниже его, которые считаются
естественно обреченными на жертвы. С ними не женировались 147 мы все... и
потому бросить камень вряд посмеет ли кто-нибудь.
Сирота безумно отдалась Кетчеру. Недаром воспиталась она в
раскольническом скиту - она из него вынесла способность изуверства,
идолопоклонства, способность упорного, сосредоточенного фанатизма и
безграничной преданности. Все, что она любила и чтила, чего боялась, чему
повиновалась: Христос и богоматерь, святые угодники и чудотворные иконы -
все это теперь было в Кетчере, в человеке, который первый пожалел, первый
приласкал ее. И все это было вполовину скрыто, погребено... не смело
обнаружиться.
...У ней родился ребенок; она была очень больна, ребенок умер... Связь,
которая должна была скрепить их отношения, лопнула. Кетчер стал холоднее к
Серафиме, видался реже и наконец совсем оставил ее. Что это дикое дитя "не
разлюбит его даром", можно было смело предсказать. Что же у ней оставалось
на всем белом свете, кроме этой любви? Ра
чтоб показать, что ему в сущности все равно, что он готов примириться, но,
пожалуй, будет продолжать ссору...
На этом можно было бы годы продлить странное, колебавшееся отношение
карающей дружбы и дружбы уступающей. Но новые обстоятельства, усложнившие
жизнь Кетчера, повели делакруче.
У него был свой роман, странный, как все в его жизни, и заставивший его
быстро осесть в довольно топкой семейной сфере.
Жизнь Кетчера, сведенная на величайшую простоту, на элементарные
потребности студентского бездомовья и кочевья по товарищам, вдруг
изменилась. У него в доме явилась женщина, или, вернее, у него явился дом,
потому что в нем была женщина. До тех пор никто не предполагал Кетчера
семейным человеком, в своем chez soi 145, его, любившего до того все делать
беспорядочно, ходя закусывать, курить между супом и говядиной, спать не на
своей кровати, что Конст. Аксаков замечал шутя, что "Кетчер отличается от
людей тем, что люди обедают, а Кетчер ест", - у него-то вдруг ложе, свой
очаг, своя крыша!
Случилось это вот как.
За несколько лет до того Кетчер, ходя всякий день по пустынным улицам
между Сокольниками и Басманной, стал встречать бедную, почти нищую девочку;
утомленная, печальная, возвращалась она этой дорогой из какой-то мастерской.
Она была некрасива, запугана, застенчива и жалка; ее существование никем не
было замечено... ее никто не жалел. Круглая сирота, она была принята ради
имени Христова в какой-то раскольнический скит, там выросла и оттуда вышла
на тяжелую работу, без защиты, без опоры, одна на свете. Кетчер стал с ней
разговаривать, приучил ее не бояться себя, расспрашивал ее о ее печальном
ребячестве, о ее горемычном существовании. В нем первом она нашла участие и
теплоту и привязалась к нему душой и телом. Его жизнь была одинока и сурова:
за всеми шумами приятельских пиров, московских первых спектаклей и
ба-жановской кофейной была пустота в его сердце, в которой он, конечно, не
признался бы даже себе самому, но (217) которая сказывалась. Бедный,
невзрачный цветок сам собою падал на его грудь - и он принял его, не очень
думая о последствиях и, вероятно, не приписывая этому случаю особенной
важности,
В лучших и развитых людях для женщин все еще существует что-то вроде
электорального 146 ценса, и есть классы ниже его, которые считаются
естественно обреченными на жертвы. С ними не женировались 147 мы все... и
потому бросить камень вряд посмеет ли кто-нибудь.
Сирота безумно отдалась Кетчеру. Недаром воспиталась она в
раскольническом скиту - она из него вынесла способность изуверства,
идолопоклонства, способность упорного, сосредоточенного фанатизма и
безграничной преданности. Все, что она любила и чтила, чего боялась, чему
повиновалась: Христос и богоматерь, святые угодники и чудотворные иконы -
все это теперь было в Кетчере, в человеке, который первый пожалел, первый
приласкал ее. И все это было вполовину скрыто, погребено... не смело
обнаружиться.
...У ней родился ребенок; она была очень больна, ребенок умер... Связь,
которая должна была скрепить их отношения, лопнула. Кетчер стал холоднее к
Серафиме, видался реже и наконец совсем оставил ее. Что это дикое дитя "не
разлюбит его даром", можно было смело предсказать. Что же у ней оставалось
на всем белом свете, кроме этой любви? Ра