ната? Экая скотина! Что вытаращил глаза - ну? Ничего не отвечаешь?
За этим следовала обыкновенно пощечина. Макбет иногда огрызался на
своего благодетеля; тогда Бакай его упрекал, но без ласки и уступок. *
- Впрямь, корми собаку - все собака останется; зубы скалит и не
подумает, на кого... Блохи бы заели без меня!
И, обиженный неблагодарностью своего друга, он нюхал с гневом табак и
бросал Макбету в нос, что оставалось на пальцах, после чего тот чихал,
ужасно неловко лапой снимал с глаз табак, попавший в нос, и, с полным
негодованием оставляя залавок, царапал дверь; Бакай ему отворял ее со
словами "мерзавец!" и (58) ему ногой толчок. Тут обыкновенно возращались
мальчики, и он принимался ковырять масло,
Прежде Макбета у нас была легавая собака Берта; она сильно занемогла,
Бакай ее взял на свой матрац и две-три недели- ухаживал за ней. Утром рано
выхожу я раз в переднюю. Бакай хотел мне что-то сказать, но голос у него
переменился, и крупная слеза скатилась по щеке-собака умерла; вот еще факт
для изучения человеческого сердца. Я вовсе не думаю, чтоб он и мальчишек
ненавидел; это был суровый нрав, подкрепляемый сивухою и бессознательно
втянувшийся в поэзию передней.
Но рядом с этими дилетантами рабства какие мрачные образы мучеников,
безнадежных страдальцев печально проходят в моей памяти.
У Сенатора был повар необычайного таланта, трудолюбивый, трезвый, он
шел в гору; сам Сенатор хлопотал, чтоб его приняли в кухню государя, где
тогда был знаменитый повар-француз. Поучившись там, он определился в
Английский клуб, разбогател, женился, жил барином; но веревка крепостного
состояния не давала ему ни покойно спать, ни наслаждаться своим положением.
Собравшись с духом и отслуживши молебен Иверской, Алексей явился к
Сенатору с просьбой отпустить его за пять тысяч ассигнациями. Сенатор
гордился своим поваром точно так, как гордился своим живописцем, а
вследствие того денег не взял и сказал повару, что отпустит его даром после
своей смерти.
Повар был поражен, как громом; погрустил, переменился в лице, стал
седеть и... русский человек - принялся попивать. Дела свои повел он спустя
рукава, Английский клуб ему отказал. Он нанялся у княгини Трубецкой: княгиня
преследовала его мелким скряжничеством. Обиженный раз ей через меру,
Алексей, любившим выражаться красноречиво, сказал ей с своим важным видом,
своим голосом в нос:
- Какая непрозрачная душа обитает в вашем светлейшем теле!
Княгиня взбесилась, прогнала повара и, как следует русской барыне,
написала жалобу Сенатору. Сенатор ничего бы не сделал, но, как учтивый
кавалер, призвал (59) повара, разругал его и велел ему идти к княгине
просить прощения.
Повар к княгине не пошел, а пошел в кабак. В год времени он все
спустил: от капитала, приготовленного для взноса, до последнего фартука.
Жена побилась, побилась с ним, да и пошла в няньки куда-то в отъезд. Об нем
долго не было слуха. Потом как-то полиция привела Алексея, обтерханного,
одичалого; его подняли на улице, квартеры у него не было, он кочевал из
кабака в кабак. Полиция требовала, чтоб помещик его прибрал. Больно было
Сенатору, а может, и совестно; он его принял довольно кротко и дал комнату.
Алексей продолжал пить, пьяный шумел и воображал, что сочиняет стихи; он
действительно не был лишен какой-то бесп
За этим следовала обыкновенно пощечина. Макбет иногда огрызался на
своего благодетеля; тогда Бакай его упрекал, но без ласки и уступок. *
- Впрямь, корми собаку - все собака останется; зубы скалит и не
подумает, на кого... Блохи бы заели без меня!
И, обиженный неблагодарностью своего друга, он нюхал с гневом табак и
бросал Макбету в нос, что оставалось на пальцах, после чего тот чихал,
ужасно неловко лапой снимал с глаз табак, попавший в нос, и, с полным
негодованием оставляя залавок, царапал дверь; Бакай ему отворял ее со
словами "мерзавец!" и (58) ему ногой толчок. Тут обыкновенно возращались
мальчики, и он принимался ковырять масло,
Прежде Макбета у нас была легавая собака Берта; она сильно занемогла,
Бакай ее взял на свой матрац и две-три недели- ухаживал за ней. Утром рано
выхожу я раз в переднюю. Бакай хотел мне что-то сказать, но голос у него
переменился, и крупная слеза скатилась по щеке-собака умерла; вот еще факт
для изучения человеческого сердца. Я вовсе не думаю, чтоб он и мальчишек
ненавидел; это был суровый нрав, подкрепляемый сивухою и бессознательно
втянувшийся в поэзию передней.
Но рядом с этими дилетантами рабства какие мрачные образы мучеников,
безнадежных страдальцев печально проходят в моей памяти.
У Сенатора был повар необычайного таланта, трудолюбивый, трезвый, он
шел в гору; сам Сенатор хлопотал, чтоб его приняли в кухню государя, где
тогда был знаменитый повар-француз. Поучившись там, он определился в
Английский клуб, разбогател, женился, жил барином; но веревка крепостного
состояния не давала ему ни покойно спать, ни наслаждаться своим положением.
Собравшись с духом и отслуживши молебен Иверской, Алексей явился к
Сенатору с просьбой отпустить его за пять тысяч ассигнациями. Сенатор
гордился своим поваром точно так, как гордился своим живописцем, а
вследствие того денег не взял и сказал повару, что отпустит его даром после
своей смерти.
Повар был поражен, как громом; погрустил, переменился в лице, стал
седеть и... русский человек - принялся попивать. Дела свои повел он спустя
рукава, Английский клуб ему отказал. Он нанялся у княгини Трубецкой: княгиня
преследовала его мелким скряжничеством. Обиженный раз ей через меру,
Алексей, любившим выражаться красноречиво, сказал ей с своим важным видом,
своим голосом в нос:
- Какая непрозрачная душа обитает в вашем светлейшем теле!
Княгиня взбесилась, прогнала повара и, как следует русской барыне,
написала жалобу Сенатору. Сенатор ничего бы не сделал, но, как учтивый
кавалер, призвал (59) повара, разругал его и велел ему идти к княгине
просить прощения.
Повар к княгине не пошел, а пошел в кабак. В год времени он все
спустил: от капитала, приготовленного для взноса, до последнего фартука.
Жена побилась, побилась с ним, да и пошла в няньки куда-то в отъезд. Об нем
долго не было слуха. Потом как-то полиция привела Алексея, обтерханного,
одичалого; его подняли на улице, квартеры у него не было, он кочевал из
кабака в кабак. Полиция требовала, чтоб помещик его прибрал. Больно было
Сенатору, а может, и совестно; он его принял довольно кротко и дал комнату.
Алексей продолжал пить, пьяный шумел и воображал, что сочиняет стихи; он
действительно не был лишен какой-то бесп