седка; туда перебрался "лекарь Кетчер и
принялся переводить лекаря Шиллера", как в те времена острил Н. А. Полевой.
В беседке дверь не имела замка... в ней было трудно повернуться. Это-то и
было надобно. Утром копался он в саду, сажал и пересаживал цветы и кусты,
даром лечил бедных людей в околотке, правил корректуру "Разбойников" и
"Фиеско" и, вместо молитвы на сон грядущий, читал речи Марата и Робеспьера.
Словом, если б он меньше занимался книгами и больше заступом, он был бы тем,
чем желал Руссо, чтоб был каждый.
С нами Кетчер сблизился через Вадима в 1831 году 142. В нашем кружке,
состоявшем тогда, сверх нас двоих, из Сазонова, Сатина, старших Пассеков и
еще двух-трех (210) студентов, он увидел какой-то зачаток исполнения своих
заветных мечтаний, новые всходы на плотно скошенной ниве в 1826 - и потому
горячо к нам придвинулся. Постарше нас, он вскоре овладел "ценсурой нравов"
и не давал нам делать шагу без замечаний, а иногда и выговора. Мы верили,
что он практический человек и опытный больше нас; сверх того, мы любили его,
и очень. Занемогал ли кто, Кетчер являлся сестрой милосердия и не оставлял
больного, пока тот оправлялся. Когда взяли Кольрейфа, Антоновича и других,
Кетчер первый пробрался к ним в казармы, развлекал их, делал им поручения и
дошел до того, что жандармский генерал Лисовский его призывал и внушал ему
быть осторожнее и вспомнить свое звание (штаб-лекарь!). Когда Надеждин,
теоретически влюбленный, хотел тайно обвенчаться с одной барышней, которой
родители запретили думать о нем, Кетчер взялся ему помогать, устроил
романтический побег, и сам, завернутый в знаменитом плаще черного цвета с
красной подкладкой, остался ждать заветного знака, сидя с Надеждиным на
лавочке Рождественского бульвара. Знака долго не подавали. Надеждин уныл и
пал духом. Кетчер стоически утешал его, - отчаяние и утешение подействовали
на Надеждина оригинально: он задремал. Кетчер насупил брови и мрачно ходил
по бульвару. "Она не придет, - говорил Надеждин спросонья, - пойдемте
спать". Кетчер вдвое насупил брови, мрачно покачал головой и повел сонного
Надеждина домой. Вслед за ними вышла и девушка в сени своего дома, и
условленный знак был повторен не один, а десять раз, ждала она час-другой;
все тихо, она сама - еще тише - возвратилась в свою комнату, вероятно
поплакала, но зато радикально вылечилась от любви к Надеждину. Кетчер долго
не мог простить Надеждину эту сонливость и, покачивая головой, с дрожащей
нижней губой, говорил; "Он ее не любил!"
Участие Кетчера во время нашего тюремного заключения, во время моей
женитьбы рассказано в других местах. Пять лет, которые он оставался почти
один - 1834-1840 - из нашего круга в Москве, он с гордостью и доблестью
представлял его, храня нашу традицию и не изменяя ни в чем ни йоты. Таким мы
его и застали, кто в 1840, кто в 1842, в нас ссылка, столкновение с чуждым
(211) миром, чтение и работа изменили многое; Кетчер, неподвижный
представитель наш, остался тот же. Только вместо Шиллера переводил Шекспира.
Одна из первых вещей, которой занялся Кетчер, чрезвычайно довольный,
что старые друзья съезжались снова в Москву, состояла в возобновлении своей
ценсуры morum 143, и тут оказались первые шероховатости, которых он долго не
замечал. Его брань иногда сердила, чего прежде не бывало, иногда надоедала.
Прежняя жизнь кипела так быст
принялся переводить лекаря Шиллера", как в те времена острил Н. А. Полевой.
В беседке дверь не имела замка... в ней было трудно повернуться. Это-то и
было надобно. Утром копался он в саду, сажал и пересаживал цветы и кусты,
даром лечил бедных людей в околотке, правил корректуру "Разбойников" и
"Фиеско" и, вместо молитвы на сон грядущий, читал речи Марата и Робеспьера.
Словом, если б он меньше занимался книгами и больше заступом, он был бы тем,
чем желал Руссо, чтоб был каждый.
С нами Кетчер сблизился через Вадима в 1831 году 142. В нашем кружке,
состоявшем тогда, сверх нас двоих, из Сазонова, Сатина, старших Пассеков и
еще двух-трех (210) студентов, он увидел какой-то зачаток исполнения своих
заветных мечтаний, новые всходы на плотно скошенной ниве в 1826 - и потому
горячо к нам придвинулся. Постарше нас, он вскоре овладел "ценсурой нравов"
и не давал нам делать шагу без замечаний, а иногда и выговора. Мы верили,
что он практический человек и опытный больше нас; сверх того, мы любили его,
и очень. Занемогал ли кто, Кетчер являлся сестрой милосердия и не оставлял
больного, пока тот оправлялся. Когда взяли Кольрейфа, Антоновича и других,
Кетчер первый пробрался к ним в казармы, развлекал их, делал им поручения и
дошел до того, что жандармский генерал Лисовский его призывал и внушал ему
быть осторожнее и вспомнить свое звание (штаб-лекарь!). Когда Надеждин,
теоретически влюбленный, хотел тайно обвенчаться с одной барышней, которой
родители запретили думать о нем, Кетчер взялся ему помогать, устроил
романтический побег, и сам, завернутый в знаменитом плаще черного цвета с
красной подкладкой, остался ждать заветного знака, сидя с Надеждиным на
лавочке Рождественского бульвара. Знака долго не подавали. Надеждин уныл и
пал духом. Кетчер стоически утешал его, - отчаяние и утешение подействовали
на Надеждина оригинально: он задремал. Кетчер насупил брови и мрачно ходил
по бульвару. "Она не придет, - говорил Надеждин спросонья, - пойдемте
спать". Кетчер вдвое насупил брови, мрачно покачал головой и повел сонного
Надеждина домой. Вслед за ними вышла и девушка в сени своего дома, и
условленный знак был повторен не один, а десять раз, ждала она час-другой;
все тихо, она сама - еще тише - возвратилась в свою комнату, вероятно
поплакала, но зато радикально вылечилась от любви к Надеждину. Кетчер долго
не мог простить Надеждину эту сонливость и, покачивая головой, с дрожащей
нижней губой, говорил; "Он ее не любил!"
Участие Кетчера во время нашего тюремного заключения, во время моей
женитьбы рассказано в других местах. Пять лет, которые он оставался почти
один - 1834-1840 - из нашего круга в Москве, он с гордостью и доблестью
представлял его, храня нашу традицию и не изменяя ни в чем ни йоты. Таким мы
его и застали, кто в 1840, кто в 1842, в нас ссылка, столкновение с чуждым
(211) миром, чтение и работа изменили многое; Кетчер, неподвижный
представитель наш, остался тот же. Только вместо Шиллера переводил Шекспира.
Одна из первых вещей, которой занялся Кетчер, чрезвычайно довольный,
что старые друзья съезжались снова в Москву, состояла в возобновлении своей
ценсуры morum 143, и тут оказались первые шероховатости, которых он долго не
замечал. Его брань иногда сердила, чего прежде не бывало, иногда надоедала.
Прежняя жизнь кипела так быст