ор", ч. II)
"...Шесть-семь троек провожали нас до Черной Грязи... Мы там в
последний раз сдвинули стаканы и, рыдая, расстались.
Был уж вечер, возок заскрипел по снегу... Вы смотрели печально вслед,
но не догадывались, что это были похороны и вечная разлука. Все были налицо,
одного только недоставало - ближайшего из близких, он один был болен и как
будто своим отсутствием омыл руки в моем отъезде.
Это было 21 января 1847 года..."
Дней через десять мы были на границе.
...Унтер-офицер отдал мне пассы; небольшой старый солдат в неуклюжем
кивере, покрытом клеенкой, и с ружьем неимоверной величины и тяжести, поднял
шлагбаум; уральский казак с узенькими глазками и широкими скулами, державший
поводья своей небольшой (205) лошаденки, шершавой, растрепанной и сплошь
украшенной ледяными сосульками, подошел ко мне "пожелать счастливого пути";
грязный, худой и бледный жиденок-ямщик, у которого шея была обвернута раза
четыре какими-то тряпками, взбирался на козлы.
- Прощайте! Прощайте! - говорил, во-первых, наш старый знакомец Карл
Иванович, проводивший нас до Таурогена, "и кормилица Тэты, красивая
крестьянка, заливавшаяся слезами.
Жиденок тронул коней, возок двинулся, я смотрел назад, шлагбаум
опустился, ветер мел снег из России на дорогу, поднимая как-то вкось хвост и
гриву казацкой лошади.
Кормилица в сарафане и душегрейке все еще смотрела нам вслед и плакала;
Зонненберг, этот образчик родительского дома, эта забавная фигура из детских
лет, махал фуляром - кругом бесконечная степь снегу.
- Прощай, Татьяна! Прощайте, Карл Иванович!
Вот столб и на нем обсыпанный снегом одноглавый и худой орел с
растопыренными крыльями.., и то хорошо =- одной головой меньше.
Прощайте!
И. X. КЕТЧЕР (1842-1847)
Мне приходится говорить о Кетчере опять, и на этот раз гораздо
подробнее.
Возвратившись из ссылки, я застал его по-прежнему в Москве. Он,
.впрочем, до того сросся и сжился с Москвой, что я не могу себе представить
Москву без него или его в каком-нибудь другом городе. Как-то он попробовал
перебраться в Петербург, но не выдержал шести месяцев,. бросил свое место и
снова явился на берега Неглинной, в кофейной Бажанова проповедовать вольный
образ мыслей офицерам, играющим на бильярде, поучать актеров драматическому
искусству, переводить Шекспира и любить до притеснения прежних друзей своих.
Правда, теперь у него был и новый круг, то есть круг Белинского, Бакунина;
но хотя он их и поучал (206) денно и нощно, но душою и сердцем все же
держался нас.
Ему было тогда лет под сорок, но он решительно остался старым
студентом. Как это случилось? Это-то и надобно проследить.
Кетчер по всему принадлежит к тем странным личностям, которые развились
на закраине петровской России, особенно после 1812 года, как ее последствие,
как ее жертвы и, косвенно, как ее выход. Люди эти сорвались с общего пути,
тяжелого и безобразного, и никогда не попадали на свой собственный, искали
его и на этом искании останавливались. В этой пожертвованной шеренге черты
очень розны: не все похожи на Онегина или на Печорина, не все - лишние и
праздные люди, а есть люди, трудившиеся и ни в чем не успевшие,- люди
неудавшиеся. Мне тысячу раз хотелось передать ряд своеобразных фигур, резких
портретов, снятых с натуры, и я невольно останавливался, подавленный
материалом. В них ничего нет стад
"...Шесть-семь троек провожали нас до Черной Грязи... Мы там в
последний раз сдвинули стаканы и, рыдая, расстались.
Был уж вечер, возок заскрипел по снегу... Вы смотрели печально вслед,
но не догадывались, что это были похороны и вечная разлука. Все были налицо,
одного только недоставало - ближайшего из близких, он один был болен и как
будто своим отсутствием омыл руки в моем отъезде.
Это было 21 января 1847 года..."
Дней через десять мы были на границе.
...Унтер-офицер отдал мне пассы; небольшой старый солдат в неуклюжем
кивере, покрытом клеенкой, и с ружьем неимоверной величины и тяжести, поднял
шлагбаум; уральский казак с узенькими глазками и широкими скулами, державший
поводья своей небольшой (205) лошаденки, шершавой, растрепанной и сплошь
украшенной ледяными сосульками, подошел ко мне "пожелать счастливого пути";
грязный, худой и бледный жиденок-ямщик, у которого шея была обвернута раза
четыре какими-то тряпками, взбирался на козлы.
- Прощайте! Прощайте! - говорил, во-первых, наш старый знакомец Карл
Иванович, проводивший нас до Таурогена, "и кормилица Тэты, красивая
крестьянка, заливавшаяся слезами.
Жиденок тронул коней, возок двинулся, я смотрел назад, шлагбаум
опустился, ветер мел снег из России на дорогу, поднимая как-то вкось хвост и
гриву казацкой лошади.
Кормилица в сарафане и душегрейке все еще смотрела нам вслед и плакала;
Зонненберг, этот образчик родительского дома, эта забавная фигура из детских
лет, махал фуляром - кругом бесконечная степь снегу.
- Прощай, Татьяна! Прощайте, Карл Иванович!
Вот столб и на нем обсыпанный снегом одноглавый и худой орел с
растопыренными крыльями.., и то хорошо =- одной головой меньше.
Прощайте!
И. X. КЕТЧЕР (1842-1847)
Мне приходится говорить о Кетчере опять, и на этот раз гораздо
подробнее.
Возвратившись из ссылки, я застал его по-прежнему в Москве. Он,
.впрочем, до того сросся и сжился с Москвой, что я не могу себе представить
Москву без него или его в каком-нибудь другом городе. Как-то он попробовал
перебраться в Петербург, но не выдержал шести месяцев,. бросил свое место и
снова явился на берега Неглинной, в кофейной Бажанова проповедовать вольный
образ мыслей офицерам, играющим на бильярде, поучать актеров драматическому
искусству, переводить Шекспира и любить до притеснения прежних друзей своих.
Правда, теперь у него был и новый круг, то есть круг Белинского, Бакунина;
но хотя он их и поучал (206) денно и нощно, но душою и сердцем все же
держался нас.
Ему было тогда лет под сорок, но он решительно остался старым
студентом. Как это случилось? Это-то и надобно проследить.
Кетчер по всему принадлежит к тем странным личностям, которые развились
на закраине петровской России, особенно после 1812 года, как ее последствие,
как ее жертвы и, косвенно, как ее выход. Люди эти сорвались с общего пути,
тяжелого и безобразного, и никогда не попадали на свой собственный, искали
его и на этом искании останавливались. В этой пожертвованной шеренге черты
очень розны: не все похожи на Онегина или на Печорина, не все - лишние и
праздные люди, а есть люди, трудившиеся и ни в чем не успевшие,- люди
неудавшиеся. Мне тысячу раз хотелось передать ряд своеобразных фигур, резких
портретов, снятых с натуры, и я невольно останавливался, подавленный
материалом. В них ничего нет стад