и
для формы и для экзамена, который постоянно начинался с "закона божия".
Когда пришло время, Кетчер поступил в Медико-хирургическую академию.
Это было тоже чисто иностранное заведение, и тоже не особенно православное.
Там проповедовал Just-Christian Loder - друг Гете, учитель Гумбольдта, один
из той плеяды сильных и свободных мыслителей, которые подняли Германию на ту
высоту, о которой она не мечтала. Для этих людей наука еще была религией,
пропагандой, войной, им самим свобода от теологических цепей была нова, они
еще помнили борьбу, они верили в победу и гордились ею. Лодер никогда не
согласился бы читать анатомию по Филаретову катехизису. Возле него стояли
Фишер Вальдегеймский и оператор Гильтебрант, о которых я говорил в другом
месте, и разные другие немецкие адъюнкты, лаборанты, прозекторы и
фармацевты. "Ни слова русского, ни русского лица". Все русское было
отодвинуто на второй план. Одно исключение мы только и помним - это
Дядьковский. Кетчер чтил его память, и он, вероятно, имел хорошее влияние на
студентов; впрочем, медицинские факультеты и в позднейшее время жили не
общей жизнью университетов: составленные из двух наций немцев и семинаристов
они занимались своим делом.
Этого дела показалось мало Кетчеру, и это - лучшее доказательство тому,
что он не был немец и не искал прежде всего профессии.
Особенной симпатии к своему домашнему кругу он че мог иметь, с молодых
лет любил он жить особняком. Остальная окружающая среда могла только
оскорблять и отталкивать его. Он принялся читать и читать Шиллера.
Кетчер впоследствии перевел всего Шекспира, но Шиллера с себя стереть
не мог.
Шиллер был необыкновенно по плечу нашему студенту. Поза и Макс, Карл
Моор и Фердинанд, студенты, разбойники-студенты - все это протест первого
рассвета, первого негодования. Больше деятельный сердцем, чем умом, Кетчер
понял, овладел поэтической рефлекцией Шиллера, его революционной философией
в диалогах, и на них остановился. Он был удовлетворен, критика и скептицизм
были для него совершенно чужды. (209)
Через несколько лет после Шиллера он попал на другое чтение, и
нравственная жизнь его была окончательно решена, Все остальное проходило
бесследно" мало занимало его. Девяностые годы, эта громадная, колоссальная
трагедия в шиллеровском роде, с рефлекциями и кровью, с мрачными
добродетелями и светлыми идеалами, с тем же характером рассвета и протеста
поглотили его. Отчета Кетчер и тут себе не давал. Он брал Французскую
революцию, как библейскую легенду; он верил в нее, он любил ее лица, имел
личные к ним пристрастия и ненависти; за кулисы его ничто не звало.
Таким я его встретил в 1831 году у Пассека и таким оставил в 1847 году
на Черной Грязи.
Мечтатель, не романтический, а, так сказать, этико-политический, вряд
мог ли найти в тогдашней Медико-хирургической академии ту среду, которую
искал., Червь точил его сердце, и врачебная наука не могла заморить его.
Отходя от окружавших людей, он больше и больше вживался в одно из тех лиц,
которыми было полно его воображение. Наталкиваясь везде на совсем другие
интересы, на мелких людишек, он стал дичать, привык хмурить брови, говорить
без нужды горькие истины, и истины всем известные, старался жить каким-то
лафонтеновским "Зондерлингом" 141, каким-то "Робинсоном в Сокольниках". В
небольшом саду их дома была бе
для формы и для экзамена, который постоянно начинался с "закона божия".
Когда пришло время, Кетчер поступил в Медико-хирургическую академию.
Это было тоже чисто иностранное заведение, и тоже не особенно православное.
Там проповедовал Just-Christian Loder - друг Гете, учитель Гумбольдта, один
из той плеяды сильных и свободных мыслителей, которые подняли Германию на ту
высоту, о которой она не мечтала. Для этих людей наука еще была религией,
пропагандой, войной, им самим свобода от теологических цепей была нова, они
еще помнили борьбу, они верили в победу и гордились ею. Лодер никогда не
согласился бы читать анатомию по Филаретову катехизису. Возле него стояли
Фишер Вальдегеймский и оператор Гильтебрант, о которых я говорил в другом
месте, и разные другие немецкие адъюнкты, лаборанты, прозекторы и
фармацевты. "Ни слова русского, ни русского лица". Все русское было
отодвинуто на второй план. Одно исключение мы только и помним - это
Дядьковский. Кетчер чтил его память, и он, вероятно, имел хорошее влияние на
студентов; впрочем, медицинские факультеты и в позднейшее время жили не
общей жизнью университетов: составленные из двух наций немцев и семинаристов
они занимались своим делом.
Этого дела показалось мало Кетчеру, и это - лучшее доказательство тому,
что он не был немец и не искал прежде всего профессии.
Особенной симпатии к своему домашнему кругу он че мог иметь, с молодых
лет любил он жить особняком. Остальная окружающая среда могла только
оскорблять и отталкивать его. Он принялся читать и читать Шиллера.
Кетчер впоследствии перевел всего Шекспира, но Шиллера с себя стереть
не мог.
Шиллер был необыкновенно по плечу нашему студенту. Поза и Макс, Карл
Моор и Фердинанд, студенты, разбойники-студенты - все это протест первого
рассвета, первого негодования. Больше деятельный сердцем, чем умом, Кетчер
понял, овладел поэтической рефлекцией Шиллера, его революционной философией
в диалогах, и на них остановился. Он был удовлетворен, критика и скептицизм
были для него совершенно чужды. (209)
Через несколько лет после Шиллера он попал на другое чтение, и
нравственная жизнь его была окончательно решена, Все остальное проходило
бесследно" мало занимало его. Девяностые годы, эта громадная, колоссальная
трагедия в шиллеровском роде, с рефлекциями и кровью, с мрачными
добродетелями и светлыми идеалами, с тем же характером рассвета и протеста
поглотили его. Отчета Кетчер и тут себе не давал. Он брал Французскую
революцию, как библейскую легенду; он верил в нее, он любил ее лица, имел
личные к ним пристрастия и ненависти; за кулисы его ничто не звало.
Таким я его встретил в 1831 году у Пассека и таким оставил в 1847 году
на Черной Грязи.
Мечтатель, не романтический, а, так сказать, этико-политический, вряд
мог ли найти в тогдашней Медико-хирургической академии ту среду, которую
искал., Червь точил его сердце, и врачебная наука не могла заморить его.
Отходя от окружавших людей, он больше и больше вживался в одно из тех лиц,
которыми было полно его воображение. Наталкиваясь везде на совсем другие
интересы, на мелких людишек, он стал дичать, привык хмурить брови, говорить
без нужды горькие истины, и истины всем известные, старался жить каким-то
лафонтеновским "Зондерлингом" 141, каким-то "Робинсоном в Сокольниках". В
небольшом саду их дома была бе