ом опять явился квартальный, частный пристав велел мне сказать,
что не может выдать мне билета, а чтоб я пришел завтра в восемь часов утра к
обер-полицмейстеру.
Что за пропасть такая и что за скука! В восемь часов я не пошел, а в
продолжение утра явился в канцелярию. Частный пристав был там и сказал мне:
- Вам нельзя ехать, есть бумага из Третьего отделения.
- Что случилось?
- Не знаю, генерал не велел выдавать билета.
- Правитель дел знает? (203)
- Как не знать, - и он мне указал полковника в мундире и сабле,
сидевшего за большим столом в другой комнате; я спросил его, в чем дело.
- Точно-с, - сказал он, - была бумага, да вот она, - он прочитал ее и
подал мне. Дубельт писал, что я имел полное право приехать в Петербург и
могу остаться сколько хочу.
- Поэтому-то вы меня не пускаете? Извините, я не могу удержаться от
смеха, вчера обер-полицмейстер гнал меня отсюда против моей воли, сегодня
против моей воли оставляет, и все это на том основании, что в бумаге
сказано, что я могу оставаться сколько хочу.
Дело было так очевидно, что сам полковник-секретарь расхохотался.
- На что же я брошу деньги за два места в дилижансе? Велите,
пожалуйста, написать билет.
- Я не могу, а пойду доложить генералу. Кокошкин велел написать билет
и, проходя по канцелярии, с упреком сказал мне:
- На что это похоже, то хотите остаться, то едете; ведь сказано, что
можете остаться.
Я ему ничего не отвечал.
Когда вечером мы выехали из-за заставы и я снова увидел бесконечную
поляну, тянувшуюся к Четырем Рукам, я посмотрел на небо и искренно присягнул
себе не возвращаться в этот город самовластья голубых, зеленых и пестрых
полиций, канцелярского беспорядка, лакейской дерзости, жандармской поэзии, в
котором учтив один Дубельт, да и тот - начальник III отделения.
Щербатов неохотно отвечал Орлову. У него тогда был секретарем не
полковник, а пиетист, ненавидевший меня за мои статьи как "афея и
гегельянца". Я сам ездил толковать с ним. Схи-секретарь елейным голосом и с
христианским помазанием говорил, что генерал-губернатору ничего не известно
обо мне, что он в моих высоких нравственных качествах не сомневается, но что
следует забрать справки у обер-полицмейстера. Он хотел затянуть дело; к тому
же этот господин не брал взяток. В русской службе всего страшнее
бескорыстные люди; взяток у нас наивно не берут только немцы, а если русский
не берет деньгами, то берет чем-нибудь другим и уж такой злодей, что не
приведи бог. По счастью, обер-полицмейстер Лужин одобрил меня. (204)
Дней через десять, возвращаясь домой, я в дверях столкнулся с
жандармом. Появление полицейского в России равняется черепице, упавшей на
голову, и потому не без особенно неприятного чувства ждал я, что он мне
скажет; он подал мне пакет. Граф Орлов извещал о высочайшем повелении снять
надзор. С тем вместе я получал право на заграничный пасс.
Ну, радуйтесь! Я отпущен!
Я отпущен в страны чужие!
Да это, полно ли, не сон?
Нет! Завтра ж кони почтовые
И я скачу von Ort zu Ort 137,
Отдавши деньги за паспорт.
Поеду. Что-то будет там?..
Не знаю! верю! но темно
Грядущее перед очами,
Бог весть, что мне сулит оно!
Стою со страхом пред дверями
Европы. Сердце так полно
Надеждой, смутными мечтами,
Но я в сомнении, друг мой,
Качаю грустной головой.
("Юм
что не может выдать мне билета, а чтоб я пришел завтра в восемь часов утра к
обер-полицмейстеру.
Что за пропасть такая и что за скука! В восемь часов я не пошел, а в
продолжение утра явился в канцелярию. Частный пристав был там и сказал мне:
- Вам нельзя ехать, есть бумага из Третьего отделения.
- Что случилось?
- Не знаю, генерал не велел выдавать билета.
- Правитель дел знает? (203)
- Как не знать, - и он мне указал полковника в мундире и сабле,
сидевшего за большим столом в другой комнате; я спросил его, в чем дело.
- Точно-с, - сказал он, - была бумага, да вот она, - он прочитал ее и
подал мне. Дубельт писал, что я имел полное право приехать в Петербург и
могу остаться сколько хочу.
- Поэтому-то вы меня не пускаете? Извините, я не могу удержаться от
смеха, вчера обер-полицмейстер гнал меня отсюда против моей воли, сегодня
против моей воли оставляет, и все это на том основании, что в бумаге
сказано, что я могу оставаться сколько хочу.
Дело было так очевидно, что сам полковник-секретарь расхохотался.
- На что же я брошу деньги за два места в дилижансе? Велите,
пожалуйста, написать билет.
- Я не могу, а пойду доложить генералу. Кокошкин велел написать билет
и, проходя по канцелярии, с упреком сказал мне:
- На что это похоже, то хотите остаться, то едете; ведь сказано, что
можете остаться.
Я ему ничего не отвечал.
Когда вечером мы выехали из-за заставы и я снова увидел бесконечную
поляну, тянувшуюся к Четырем Рукам, я посмотрел на небо и искренно присягнул
себе не возвращаться в этот город самовластья голубых, зеленых и пестрых
полиций, канцелярского беспорядка, лакейской дерзости, жандармской поэзии, в
котором учтив один Дубельт, да и тот - начальник III отделения.
Щербатов неохотно отвечал Орлову. У него тогда был секретарем не
полковник, а пиетист, ненавидевший меня за мои статьи как "афея и
гегельянца". Я сам ездил толковать с ним. Схи-секретарь елейным голосом и с
христианским помазанием говорил, что генерал-губернатору ничего не известно
обо мне, что он в моих высоких нравственных качествах не сомневается, но что
следует забрать справки у обер-полицмейстера. Он хотел затянуть дело; к тому
же этот господин не брал взяток. В русской службе всего страшнее
бескорыстные люди; взяток у нас наивно не берут только немцы, а если русский
не берет деньгами, то берет чем-нибудь другим и уж такой злодей, что не
приведи бог. По счастью, обер-полицмейстер Лужин одобрил меня. (204)
Дней через десять, возвращаясь домой, я в дверях столкнулся с
жандармом. Появление полицейского в России равняется черепице, упавшей на
голову, и потому не без особенно неприятного чувства ждал я, что он мне
скажет; он подал мне пакет. Граф Орлов извещал о высочайшем повелении снять
надзор. С тем вместе я получал право на заграничный пасс.
Ну, радуйтесь! Я отпущен!
Я отпущен в страны чужие!
Да это, полно ли, не сон?
Нет! Завтра ж кони почтовые
И я скачу von Ort zu Ort 137,
Отдавши деньги за паспорт.
Поеду. Что-то будет там?..
Не знаю! верю! но темно
Грядущее перед очами,
Бог весть, что мне сулит оно!
Стою со страхом пред дверями
Европы. Сердце так полно
Надеждой, смутными мечтами,
Но я в сомнении, друг мой,
Качаю грустной головой.
("Юм