нцы, матрацы из
парусины; мальчикам, не получавшим жалованья, отпускались деньги на
нравственную и физическую чистоту, то есть на баню и говенье. Взяв все в
расчет, слуга обходился рублей в триста ассигнациями; если к этому прибавить
дивиденд на лекарства, лекаря и на съестные припасы, случайно привозимые из
деревни и которые не знали, куда деть, то мы и тогда не перейдем трехсот
пятидесяти рублей. Это составляет четвертую часть того, что слуга стоит в
Париже или в Лондоне.
Плантаторы обыкновенно вводят в счет страховую премию рабства, то есть
содержание жены, детей помещиком и скудный кусок хлеба где-нибудь в деревне
под старость лет. Конечно, это надобно взять в расчет; но страховая премия
сильно понижается - премией страха телесных наказаний, невозможностью
перемены состояния и гораздо худшего содержания.
Я довольно нагляделся, как страшное сознание крепостного состояния
убивае1, отравляет существование дворовых, как оно гнетет, одуряет их душу.
Мужики, особенно оброчные, меньше чувствуют личную неволю, они как-то умеют
не верить своему полному рабству. Но тут, сидя на грязном залавке передней с
утра до ночи или стоя с тарелкой за столом, - нет места сомнению.
Разумеется, есть люди, которые живут в передней, как рыба в воде, -
люди, которых душа никогда не просыпалась, которые взошли во вкус и с своего
рода художеством исполняют свою должность.
В этом отношении было у нас лицо чрезвычайно интересное - наш старый
лакей Бакай. Человек атлетического сложения и высокого роста, с крупными и
важными чертами лица, с видом величайшего глубокомыслия, он дожил до
преклонных лет, воображая, что положение лакея одно из самых значительных.
Почтенный старец этот постоянно был сердит или выпивши, или выпивши и
сердит вместе. Должность свою он исполнял с какой-то высшей точки зрения и
придавал ей торжественную важность; он умел с особенным шумом и треском
отбросить ступеньки кареты и хлопал дверцами сильнее ружейного выстрела.
Сумрачно (57) и навытяжке стоял на запятках и всякий раз, когда его
подтряхивало на рытвине, он густым и недовольным голосом кричал кучеру:
"Легче!", несмотря на то, что рытвина уже была на пять шагов сзади.
Главное занятие его, сверх езды за каретой, - занятие, добровольно
возложенное им на себя, состояло в обучении мальчишек аристократическим
манерам передней. Когда он был трезв, дело еще шло кой-как с рук, но когда у
него в голове шумело, он становился педантом и тираном до невероятной
степени. Я иногда вступался за моих приятелей, но мой авторитет мало
действовал на римский характер Бакая; он отворял мне дверь в залу и говорил:
- Вам здесь не место, извольте идти, а не то я и на руках снесу.
Он не пропускал ни одного движения, ни одного слова, чтоб не разбранить
мальчишек; к словам нередко прибавлял он и тумак или "ковырял масло", то
есть щелкал как-то хитро и искусно, как пружиной, большим пальцем и мизинцем
по голове.
Когда он разгонял, наконец, мальчишек и оставался один, его
преследования обращались на единственного друга его, Макбета, - большую
ньюфаундлендскую собаку, которую он кормил, любил, чесал и холил. Посидев
без компании минуты две-три, он сходил на двор и приглашал Макбета с собой
на залавок; тут он заводил с ним разговор.
- Что же ты, дурак, сидишь на дворе, на морозе, когда есть топленая
ком
парусины; мальчикам, не получавшим жалованья, отпускались деньги на
нравственную и физическую чистоту, то есть на баню и говенье. Взяв все в
расчет, слуга обходился рублей в триста ассигнациями; если к этому прибавить
дивиденд на лекарства, лекаря и на съестные припасы, случайно привозимые из
деревни и которые не знали, куда деть, то мы и тогда не перейдем трехсот
пятидесяти рублей. Это составляет четвертую часть того, что слуга стоит в
Париже или в Лондоне.
Плантаторы обыкновенно вводят в счет страховую премию рабства, то есть
содержание жены, детей помещиком и скудный кусок хлеба где-нибудь в деревне
под старость лет. Конечно, это надобно взять в расчет; но страховая премия
сильно понижается - премией страха телесных наказаний, невозможностью
перемены состояния и гораздо худшего содержания.
Я довольно нагляделся, как страшное сознание крепостного состояния
убивае1, отравляет существование дворовых, как оно гнетет, одуряет их душу.
Мужики, особенно оброчные, меньше чувствуют личную неволю, они как-то умеют
не верить своему полному рабству. Но тут, сидя на грязном залавке передней с
утра до ночи или стоя с тарелкой за столом, - нет места сомнению.
Разумеется, есть люди, которые живут в передней, как рыба в воде, -
люди, которых душа никогда не просыпалась, которые взошли во вкус и с своего
рода художеством исполняют свою должность.
В этом отношении было у нас лицо чрезвычайно интересное - наш старый
лакей Бакай. Человек атлетического сложения и высокого роста, с крупными и
важными чертами лица, с видом величайшего глубокомыслия, он дожил до
преклонных лет, воображая, что положение лакея одно из самых значительных.
Почтенный старец этот постоянно был сердит или выпивши, или выпивши и
сердит вместе. Должность свою он исполнял с какой-то высшей точки зрения и
придавал ей торжественную важность; он умел с особенным шумом и треском
отбросить ступеньки кареты и хлопал дверцами сильнее ружейного выстрела.
Сумрачно (57) и навытяжке стоял на запятках и всякий раз, когда его
подтряхивало на рытвине, он густым и недовольным голосом кричал кучеру:
"Легче!", несмотря на то, что рытвина уже была на пять шагов сзади.
Главное занятие его, сверх езды за каретой, - занятие, добровольно
возложенное им на себя, состояло в обучении мальчишек аристократическим
манерам передней. Когда он был трезв, дело еще шло кой-как с рук, но когда у
него в голове шумело, он становился педантом и тираном до невероятной
степени. Я иногда вступался за моих приятелей, но мой авторитет мало
действовал на римский характер Бакая; он отворял мне дверь в залу и говорил:
- Вам здесь не место, извольте идти, а не то я и на руках снесу.
Он не пропускал ни одного движения, ни одного слова, чтоб не разбранить
мальчишек; к словам нередко прибавлял он и тумак или "ковырял масло", то
есть щелкал как-то хитро и искусно, как пружиной, большим пальцем и мизинцем
по голове.
Когда он разгонял, наконец, мальчишек и оставался один, его
преследования обращались на единственного друга его, Макбета, - большую
ньюфаундлендскую собаку, которую он кормил, любил, чесал и холил. Посидев
без компании минуты две-три, он сходил на двор и приглашал Макбета с собой
на залавок; тут он заводил с ним разговор.
- Что же ты, дурак, сидишь на дворе, на морозе, когда есть топленая
ком