вья, дочери, внучата.
Призадумался я, думал, думал, да и дал всем им свидетельства. Голохвастов
очень хорошо понял, что половина этих незнакомцев никогда не была на службе,
но, видя мои свидетельства, велел всем писать отпускные; когда мы их
подписывали, он, почесывая пальцем волосы, сказал мне, улыбаясь:
- Я думаю, мы тут и чужих несколько человек отпустили.
Голохвастов был в своем роде тоже оригинальное лицо, как вся семья
моего отца.
Меньшая сестра моего отца была замужем за старым, старинным столбовым и
очень богатым русским барином Павлом Ивановичем Голохвастовым - Голохвастовы
мелькают там-сям в русской истории со времен Грозного; при Самозванце, во
время междуцарствия встречаются их имена. Келарь Авраамий Палицын навлек на
себя сначала гнев Дмитрия Павловича, а потом предлинную статью, неосторожно
отозвавшись об одном из предков его в своем сказании об осаде
Троице-Сергиевской лавры.
Павел Иванович был угрюмый, скупой, но чрезвычайно честный и деловой
человек. Мы видели, как он помешал моему отцу уехать из Москвы в 1812 году и
как умер потом в деревне от удара.
У него остались два сына и дочь. Они жили с матерью в том самом большом
доме на Тверской, которого пожар (169) так поразил старика 110. Несколько
строгий, скупой и тяжелый тон, введенный стариком, пережил его. В доме их
царствовала обдуманная, важная скука и официально учтивый, благосклонный тон
с чувством собственного достоинства, который a la longue 111 чрезвычайно
надоедал. Большие и хорошо убранные комнаты были слишком пусты и беззвучны.
Молча сидела, бывало, за своей работой дочь; мать, сохранившая следы большой
красоты и тогда еще не старая, лет сорока пяти с чем-нибудь, начинала
хворать и обыкновенно лежала на софе; обе говорили протяжно и несколько
нараспев, как тогда вообще говорили московские дамы и девицы. Дмитрий
Павлович лет восемнадцати походил на сорокалетнего мужчину. Меньшой брат был
живее его, но зато его почти никогда не было налицо... .
...И все-то это примерло... А я еще помню, когда мать дала Дмитрию
Павловичу торжественную инвеституру 112 на полное распоряжение лошадью и
дрожками. Их бывший гувернер Маршаль, превосходный человек, послуживший мне
когда-то типом Жозефа в "Кто виноват?", давал мне уроки после Бушо.
Как ни обходи, ни маскируй, как умно ни разрешай эти тревожные вопросы
о жизни, смерти, судьбе, они все-таки являются с своими могильными крестами
и с той будто неуместной улыбкой, которая остается на осклабившихся челюстях
мертвой головы!
А если раздумаешься, то сам увидишь, что и нельзя не улыбаться. Вот,
хоть бы судьба этих двух братьев - чего и чего не придет в голову, думая о
них!
Разница, бывшая между моим отцом и Сенатором, бледнеет перед резкой
противуположностью их, несмотря на то, что они выросли в одной комнате,
имели одного гувернера, одних учителей, одинакую обстановку.
Старший брат был блондин с британски-рыжеватым оттенком, с
светло-серыми глазами, которые он любил щурить и которые говорили о
невозмущаемом штиле души. С летами фигура его все больше и больше выражала
чувство полного уважения к себе и какой-то психической сытости собою. Он
тогда стал щурить не только глазами, но и ноздрями особенного, довольно
удачного покроя. (170) Говоря, он почесывал третьим пальцем левой руки
волосы на висках, всегда подвитые
Призадумался я, думал, думал, да и дал всем им свидетельства. Голохвастов
очень хорошо понял, что половина этих незнакомцев никогда не была на службе,
но, видя мои свидетельства, велел всем писать отпускные; когда мы их
подписывали, он, почесывая пальцем волосы, сказал мне, улыбаясь:
- Я думаю, мы тут и чужих несколько человек отпустили.
Голохвастов был в своем роде тоже оригинальное лицо, как вся семья
моего отца.
Меньшая сестра моего отца была замужем за старым, старинным столбовым и
очень богатым русским барином Павлом Ивановичем Голохвастовым - Голохвастовы
мелькают там-сям в русской истории со времен Грозного; при Самозванце, во
время междуцарствия встречаются их имена. Келарь Авраамий Палицын навлек на
себя сначала гнев Дмитрия Павловича, а потом предлинную статью, неосторожно
отозвавшись об одном из предков его в своем сказании об осаде
Троице-Сергиевской лавры.
Павел Иванович был угрюмый, скупой, но чрезвычайно честный и деловой
человек. Мы видели, как он помешал моему отцу уехать из Москвы в 1812 году и
как умер потом в деревне от удара.
У него остались два сына и дочь. Они жили с матерью в том самом большом
доме на Тверской, которого пожар (169) так поразил старика 110. Несколько
строгий, скупой и тяжелый тон, введенный стариком, пережил его. В доме их
царствовала обдуманная, важная скука и официально учтивый, благосклонный тон
с чувством собственного достоинства, который a la longue 111 чрезвычайно
надоедал. Большие и хорошо убранные комнаты были слишком пусты и беззвучны.
Молча сидела, бывало, за своей работой дочь; мать, сохранившая следы большой
красоты и тогда еще не старая, лет сорока пяти с чем-нибудь, начинала
хворать и обыкновенно лежала на софе; обе говорили протяжно и несколько
нараспев, как тогда вообще говорили московские дамы и девицы. Дмитрий
Павлович лет восемнадцати походил на сорокалетнего мужчину. Меньшой брат был
живее его, но зато его почти никогда не было налицо... .
...И все-то это примерло... А я еще помню, когда мать дала Дмитрию
Павловичу торжественную инвеституру 112 на полное распоряжение лошадью и
дрожками. Их бывший гувернер Маршаль, превосходный человек, послуживший мне
когда-то типом Жозефа в "Кто виноват?", давал мне уроки после Бушо.
Как ни обходи, ни маскируй, как умно ни разрешай эти тревожные вопросы
о жизни, смерти, судьбе, они все-таки являются с своими могильными крестами
и с той будто неуместной улыбкой, которая остается на осклабившихся челюстях
мертвой головы!
А если раздумаешься, то сам увидишь, что и нельзя не улыбаться. Вот,
хоть бы судьба этих двух братьев - чего и чего не придет в голову, думая о
них!
Разница, бывшая между моим отцом и Сенатором, бледнеет перед резкой
противуположностью их, несмотря на то, что они выросли в одной комнате,
имели одного гувернера, одних учителей, одинакую обстановку.
Старший брат был блондин с британски-рыжеватым оттенком, с
светло-серыми глазами, которые он любил щурить и которые говорили о
невозмущаемом штиле души. С летами фигура его все больше и больше выражала
чувство полного уважения к себе и какой-то психической сытости собою. Он
тогда стал щурить не только глазами, но и ноздрями особенного, довольно
удачного покроя. (170) Говоря, он почесывал третьим пальцем левой руки
волосы на висках, всегда подвитые