мещанской жизни Запада.
Подобострастный клиентизм, о котором говорит девица Вильмот в "Записках"
Дашковой и который я сам еще застал - в тех кругах, о которых идет речь, не
суще(141)ствовал. Хор этого общества был составлен из неслужащих помещиков
или служащих не для себя, а для успокоения родственников, людей достаточных,
из молодых литераторов и профессоров. В этом обществе была та свобода
неустоявшихся отношений и не приведенных в косный порядок обычаев, которой
нет в старой европейской жизни, и в то же время в нем сохранилась привитая
нам воспитанием традиция западной вежливости, которая на Западе исчезает;
она с примесью славянского laisser-aller 89, а подчас и разгула, составляла
особый русский характер московского общества, к его великому горю, потому
что оно смертельно хотело быть парижским, и это хотение, наверное, осталось.
Мы Европу все еще знаем задним числом; нам всем мерещатся те времена,
когда Вольтер царил над парижскими салонами и на споры Дидро звали, как на
стерлядь; когда приезд Давида Юма в Париж сделал эпоху и все контессы,
виконтессы ухаживали за ним, кокетничали с ним до того, что другой баловень,
Гримм, надулся и нашел это вовсе неуместным. У нас все в голове времена
вечеров барона Гольбаха и первого представления "Фигаро", когда вся
аристократия Парижа стояла дни целые, делая хвост, и модные дамы без обеда
ели сухие бриошки, чтоб добиться места и увидать революционную пьесу,
которую через месяц будут давать в Версале (граф Провансский, то есть
будущий Людовик XVIII, в роли Фигаро, Мария-Антуанетта - в роли Сусанны!).
Tempi passati... 90 He только гостиные XVIII столетия не существуют, -
эти удивительные гостиные, где под пудрой и кружевами аристократическими
ручками взлелеяли и откормили аристократическим молоком львенка, из которого
выросла исполинская революция, - но и таких гостиных больше нет, как бывали,
например, у Стааль, у Рекамье, где съезжались все знаменитости аристократии,
литераторы, политики. Литературы боятся, да ее и нет совсем; партии
разошлись до того, что люди разных оттенков не могут учтиво встретиться под
одной крышей.
Один из последних опытов "гостиной" в прежнем смысле слова не удался и
потух вместе с хозяйкой. (142) Дельфина Гэ истощала все свои таланты,
блестящий ум на то, чтоб как-нибудь сохранить приличный мир между гостями,
подозревавшими, ненавидевшими друг друга. Может ли быть какое-нибудь
удовольствие в этом натянутом, тревожном состояиии перемирия, в котором
хозяин, оставшись один, усталый, бросается на софу и благодарит небо за то,
что вечер сошел с рук без неприятностей.
Действительно, Западу, и в особенности Франции, теперь не до
литературной болтовни, не до хорошего тона, не до изящных манер. Закрыв
страшную пропасть императорской мантией с пчелами, мещане-генералы,
мещане-министры, мещане-банкиры кутят, наживают миллионы, теряют миллионы,
ожидая Каменного гостя ликвидации... Не легкая "козри" 91 нужна им, а
тяжелые оргии, бесцветное богатство, в котором золото, как в Первой империи,
вытесняет искусство, лоретка - даму, биржевой игрок - литератора.
Это распадение общества не в одном Париже. Ж. Санд была живым
средоточием всего своего соседства в Ноане. К ней съезжались простые и
непростые знакомые, без больших церемоний, всегда, когда хотели, и проводили
вечер
Подобострастный клиентизм, о котором говорит девица Вильмот в "Записках"
Дашковой и который я сам еще застал - в тех кругах, о которых идет речь, не
суще(141)ствовал. Хор этого общества был составлен из неслужащих помещиков
или служащих не для себя, а для успокоения родственников, людей достаточных,
из молодых литераторов и профессоров. В этом обществе была та свобода
неустоявшихся отношений и не приведенных в косный порядок обычаев, которой
нет в старой европейской жизни, и в то же время в нем сохранилась привитая
нам воспитанием традиция западной вежливости, которая на Западе исчезает;
она с примесью славянского laisser-aller 89, а подчас и разгула, составляла
особый русский характер московского общества, к его великому горю, потому
что оно смертельно хотело быть парижским, и это хотение, наверное, осталось.
Мы Европу все еще знаем задним числом; нам всем мерещатся те времена,
когда Вольтер царил над парижскими салонами и на споры Дидро звали, как на
стерлядь; когда приезд Давида Юма в Париж сделал эпоху и все контессы,
виконтессы ухаживали за ним, кокетничали с ним до того, что другой баловень,
Гримм, надулся и нашел это вовсе неуместным. У нас все в голове времена
вечеров барона Гольбаха и первого представления "Фигаро", когда вся
аристократия Парижа стояла дни целые, делая хвост, и модные дамы без обеда
ели сухие бриошки, чтоб добиться места и увидать революционную пьесу,
которую через месяц будут давать в Версале (граф Провансский, то есть
будущий Людовик XVIII, в роли Фигаро, Мария-Антуанетта - в роли Сусанны!).
Tempi passati... 90 He только гостиные XVIII столетия не существуют, -
эти удивительные гостиные, где под пудрой и кружевами аристократическими
ручками взлелеяли и откормили аристократическим молоком львенка, из которого
выросла исполинская революция, - но и таких гостиных больше нет, как бывали,
например, у Стааль, у Рекамье, где съезжались все знаменитости аристократии,
литераторы, политики. Литературы боятся, да ее и нет совсем; партии
разошлись до того, что люди разных оттенков не могут учтиво встретиться под
одной крышей.
Один из последних опытов "гостиной" в прежнем смысле слова не удался и
потух вместе с хозяйкой. (142) Дельфина Гэ истощала все свои таланты,
блестящий ум на то, чтоб как-нибудь сохранить приличный мир между гостями,
подозревавшими, ненавидевшими друг друга. Может ли быть какое-нибудь
удовольствие в этом натянутом, тревожном состояиии перемирия, в котором
хозяин, оставшись один, усталый, бросается на софу и благодарит небо за то,
что вечер сошел с рук без неприятностей.
Действительно, Западу, и в особенности Франции, теперь не до
литературной болтовни, не до хорошего тона, не до изящных манер. Закрыв
страшную пропасть императорской мантией с пчелами, мещане-генералы,
мещане-министры, мещане-банкиры кутят, наживают миллионы, теряют миллионы,
ожидая Каменного гостя ликвидации... Не легкая "козри" 91 нужна им, а
тяжелые оргии, бесцветное богатство, в котором золото, как в Первой империи,
вытесняет искусство, лоретка - даму, биржевой игрок - литератора.
Это распадение общества не в одном Париже. Ж. Санд была живым
средоточием всего своего соседства в Ноане. К ней съезжались простые и
непростые знакомые, без больших церемоний, всегда, когда хотели, и проводили
вечер