чрезвычайно изящно. Тут была музыка, чтение, драматические
импровизации, и, что всего важнее, тут была сама Ж. Санд. С 1852 года тон
начал меняться, добродушные беришоны уже не приезжали затем, чтоб отдохнуть
и посмеяться, но со злобой в глазах, исполненные желчи, терзали друг друга
заочно и в лицо, выказывали новую ливрею, другие боялись доносов;
непринужденность, которая делала легкой и милой шутку и веселость, исчезла.
Постоянная забота ладить, разводить, смягчать до того надоела, намучила Ж.
Санд, что она решилась прекратить свои ноанские вечера и свела свой круг на
два, на три старых приятеля...
...Говорят, Москва - молодая Москва, - состарелась, не пережила
Николая; что и университет ее измельчал, и помещичья натура слишком рельефно
выступила перед вопросом освобождения; что ее Английский клуб сделался всего
менее английский; что в нем Собакевичи кричат против освобождения я Ноздревы
шумят за естественные и неотъемлемые права дворян. Может быть!., но не
такова была Москва сороковых годов, и вот эта-то Москва и при(143)нимала
деятельное участие за мурмолки и против них; барыни и барышни читали статьи
очень скучные, слушали прения очень длинные, спорили сами за К- Аксакова или
за Грановского, жалея только, что Аксаков слишком славянин, а Грановский
недостаточно патриот.
Споры возобновлялись на всех литературных и нелитературных вечерах, на
которых мы встречались, - а это было раза два или три в неделю. В
понедельник собирались у Чаадаева, в пятницу у* Свербеева, в воскресенье у
А. П. Елагиной.
Сверх участников в спорах, сверх людей, имевших мнения, на эти вечера
приезжали охотники, даже охотницы, и сидели до двух часов ночи, чтоб
посмотреть, кто из матадоров кого отделает и как отделают его самого;
приезжали в том роде, как встарь ездили на кулачные бои и в амфитеатр, что
за Рогожской заставой.
Ильей Муромцем, разившим всех, со стороны православия и славянизма, был
Алексей Степанович Хомяков, "Горгиас, совопросник мира сего", по выражению
полуповрежденного Морошкина. Ум сильный, подвижной, богатый средствами и
неразборчивый на них, богатый памятью и быстрым соображением, он горячо и
неутомимо проспорил всю свою жизнь. Боец без устали и отдыха, он бил и
колол, нападал и преследовал, осыпал остротами и цитатами, пугал и заводил в
лес, откуда без молитвы выйти нельзя, - словом, кого за убеждение -
убеждение прочь, кого за логику - логика прочь.
Хомяков был действительно опасный противник; закалившийся старый бретер
диалектики, он пользовался малейшим рассеянием, малейшей уступкой.
Необыкновенно даровитый человек, обладавший страшной эрудицией, он, как
средневековые рыцари, караулившие богородицу, спал вооруженный. Во всякое
время дня и ночи он был готов на запутаннейший спор и употреблял для
торжества своего славянского воззрения все на свете - от казуистики
византийских богословов до тонкостей изворотливого легиста. Возражения его,
часто мнимые, всегда ослепляли >и сбивали с толку.
Хомяков знал очень хорошо свою силу и играл ею; забрасывал словами,
запугивал ученостью, надо всем издевался, заставлял человека смеяться над
собственными верованиями и убеждениями, оставляя его в сомнении, есть ли у
него у самого что-нибудь заветное. Он мастерски (144) ловил и мучил на
диалектической жаровне остановившихся на полд
импровизации, и, что всего важнее, тут была сама Ж. Санд. С 1852 года тон
начал меняться, добродушные беришоны уже не приезжали затем, чтоб отдохнуть
и посмеяться, но со злобой в глазах, исполненные желчи, терзали друг друга
заочно и в лицо, выказывали новую ливрею, другие боялись доносов;
непринужденность, которая делала легкой и милой шутку и веселость, исчезла.
Постоянная забота ладить, разводить, смягчать до того надоела, намучила Ж.
Санд, что она решилась прекратить свои ноанские вечера и свела свой круг на
два, на три старых приятеля...
...Говорят, Москва - молодая Москва, - состарелась, не пережила
Николая; что и университет ее измельчал, и помещичья натура слишком рельефно
выступила перед вопросом освобождения; что ее Английский клуб сделался всего
менее английский; что в нем Собакевичи кричат против освобождения я Ноздревы
шумят за естественные и неотъемлемые права дворян. Может быть!., но не
такова была Москва сороковых годов, и вот эта-то Москва и при(143)нимала
деятельное участие за мурмолки и против них; барыни и барышни читали статьи
очень скучные, слушали прения очень длинные, спорили сами за К- Аксакова или
за Грановского, жалея только, что Аксаков слишком славянин, а Грановский
недостаточно патриот.
Споры возобновлялись на всех литературных и нелитературных вечерах, на
которых мы встречались, - а это было раза два или три в неделю. В
понедельник собирались у Чаадаева, в пятницу у* Свербеева, в воскресенье у
А. П. Елагиной.
Сверх участников в спорах, сверх людей, имевших мнения, на эти вечера
приезжали охотники, даже охотницы, и сидели до двух часов ночи, чтоб
посмотреть, кто из матадоров кого отделает и как отделают его самого;
приезжали в том роде, как встарь ездили на кулачные бои и в амфитеатр, что
за Рогожской заставой.
Ильей Муромцем, разившим всех, со стороны православия и славянизма, был
Алексей Степанович Хомяков, "Горгиас, совопросник мира сего", по выражению
полуповрежденного Морошкина. Ум сильный, подвижной, богатый средствами и
неразборчивый на них, богатый памятью и быстрым соображением, он горячо и
неутомимо проспорил всю свою жизнь. Боец без устали и отдыха, он бил и
колол, нападал и преследовал, осыпал остротами и цитатами, пугал и заводил в
лес, откуда без молитвы выйти нельзя, - словом, кого за убеждение -
убеждение прочь, кого за логику - логика прочь.
Хомяков был действительно опасный противник; закалившийся старый бретер
диалектики, он пользовался малейшим рассеянием, малейшей уступкой.
Необыкновенно даровитый человек, обладавший страшной эрудицией, он, как
средневековые рыцари, караулившие богородицу, спал вооруженный. Во всякое
время дня и ночи он был готов на запутаннейший спор и употреблял для
торжества своего славянского воззрения все на свете - от казуистики
византийских богословов до тонкостей изворотливого легиста. Возражения его,
часто мнимые, всегда ослепляли >и сбивали с толку.
Хомяков знал очень хорошо свою силу и играл ею; забрасывал словами,
запугивал ученостью, надо всем издевался, заставлял человека смеяться над
собственными верованиями и убеждениями, оставляя его в сомнении, есть ли у
него у самого что-нибудь заветное. Он мастерски (144) ловил и мучил на
диалектической жаровне остановившихся на полд