торое, с своей стороны,
заглушало все светлое в его товарищах и ближайших друзьях, в Киреевских.
Сломанность этих людей, заеденных николаевским временем, была очевидна.
В жару полемики можно было иногда забывать это - теперь это было бы слабо и
жалко.
Оба брата Киреевских стоят печальными тенями на рубеже народного
воскресения; не признанные живыми, не делившие их интересов, они не
скидывали савана.
Преждевременно состаревшееся лицо Ивана Васильевича носило резкие следы
страданий и борьбы, после которых уже выступил печальный покой морской зыби
над потонувшим кораблем. Жизнь его не удалась. С жаром принялся он,
помнится, в 1833 году за ежемесячное обозрение "Европеец". Две вышедшие
книжки были превосходны, при выходе второй "Европеец" был запрещен. Он
поместил в "Деннице" статью о Новикове, - "Денница" была схвачена и ценсор
Глинка посажен под арест. Киреевский, расстроивший свое состояние
"Европейцем", (146) уныло почил в пустыне московской жизни; ничего не
представлялось вокруг - он не вытерпел и уехал в деревню, затая в груди
глубокую скорбь и тоску по деятельности. И этого человека, твердого и
чистого, как сталь, разъела ржа страшного времени. Через десять лет он
возвратился в Москву из своего отшельничества мистиком и православным.
Положение его в Москве было тяжелое. Совершенной близости, сочувствия у
него не было ни с его друзьями, ни с нами. Между им ,и нами была церковная
стена. Поклонник свободы и великого времени французской революции, он не мог
разделять пренебрежения ко всему европейскому новых старообрядцев. Он
однажды с глубокой печалью сказал Грановскому:
- Сердцем я больше связан с вами, но не делю многого из ваших
убеждений; с нашими я ближе верой, но столько же расхожусь в другом.
И он, в самом деле, потухал как-то одиноко в своей семье. Возле него
стоял его брат, его друг - Петр Васильевич. Грустно, как будто слеза еще не
обсохла, будто вчера посетило несчастие, появлялись оба брата на беседы и
сходки. Я смотрел на Ивана Васильевича, как на вдову или на мать, лишившуюся
сына; жизнь обманула его, впереди все было пусто и одно утешение:
Погоди немного, Отдохнешь и ты!
Жаль было разрушать его мистицизм; эту жалость я прежде испытывал с
Витбергом. Мистицизм обоих был художественный; за ним будто не исчезала
истина, а пряталась в фантастических очертаниях и монашеских рясах.
Беспощадная потребность разбудить человека является только тогда, когда он
облекает свое безумие в полемическую форму или когда близость с ним так
велика, что всякий диссонанс раздирает сердце и не дает покоя.
И что же было возражать человеку, который говорил такие вещи: "Я раз
стоял в часовне, смотрел на чудотворную икону богоматери и думал о детской
вере народа, молящегося ей; несколько женщин, больные, старики стояли на
коленах и, крестясь, клали земные поклоны. С горячим упованием глядел я
потом на святые черты, и мало-помалу тайна чудесной силы стала мне
уясняться. Да, это не просто доска с изображением... века целые поглощала
(147) она эти потоки страстных возношений, молитв людей скорбящих,
несчастных; она должна была наполниться силой, струящейся из нее,
отражающейся от нее на верующих. Она сделалась живым органом, местом встречи
между творцом и людьми. Думая об этом, я еще раз посмотрел на ст
заглушало все светлое в его товарищах и ближайших друзьях, в Киреевских.
Сломанность этих людей, заеденных николаевским временем, была очевидна.
В жару полемики можно было иногда забывать это - теперь это было бы слабо и
жалко.
Оба брата Киреевских стоят печальными тенями на рубеже народного
воскресения; не признанные живыми, не делившие их интересов, они не
скидывали савана.
Преждевременно состаревшееся лицо Ивана Васильевича носило резкие следы
страданий и борьбы, после которых уже выступил печальный покой морской зыби
над потонувшим кораблем. Жизнь его не удалась. С жаром принялся он,
помнится, в 1833 году за ежемесячное обозрение "Европеец". Две вышедшие
книжки были превосходны, при выходе второй "Европеец" был запрещен. Он
поместил в "Деннице" статью о Новикове, - "Денница" была схвачена и ценсор
Глинка посажен под арест. Киреевский, расстроивший свое состояние
"Европейцем", (146) уныло почил в пустыне московской жизни; ничего не
представлялось вокруг - он не вытерпел и уехал в деревню, затая в груди
глубокую скорбь и тоску по деятельности. И этого человека, твердого и
чистого, как сталь, разъела ржа страшного времени. Через десять лет он
возвратился в Москву из своего отшельничества мистиком и православным.
Положение его в Москве было тяжелое. Совершенной близости, сочувствия у
него не было ни с его друзьями, ни с нами. Между им ,и нами была церковная
стена. Поклонник свободы и великого времени французской революции, он не мог
разделять пренебрежения ко всему европейскому новых старообрядцев. Он
однажды с глубокой печалью сказал Грановскому:
- Сердцем я больше связан с вами, но не делю многого из ваших
убеждений; с нашими я ближе верой, но столько же расхожусь в другом.
И он, в самом деле, потухал как-то одиноко в своей семье. Возле него
стоял его брат, его друг - Петр Васильевич. Грустно, как будто слеза еще не
обсохла, будто вчера посетило несчастие, появлялись оба брата на беседы и
сходки. Я смотрел на Ивана Васильевича, как на вдову или на мать, лишившуюся
сына; жизнь обманула его, впереди все было пусто и одно утешение:
Погоди немного, Отдохнешь и ты!
Жаль было разрушать его мистицизм; эту жалость я прежде испытывал с
Витбергом. Мистицизм обоих был художественный; за ним будто не исчезала
истина, а пряталась в фантастических очертаниях и монашеских рясах.
Беспощадная потребность разбудить человека является только тогда, когда он
облекает свое безумие в полемическую форму или когда близость с ним так
велика, что всякий диссонанс раздирает сердце и не дает покоя.
И что же было возражать человеку, который говорил такие вещи: "Я раз
стоял в часовне, смотрел на чудотворную икону богоматери и думал о детской
вере народа, молящегося ей; несколько женщин, больные, старики стояли на
коленах и, крестясь, клали земные поклоны. С горячим упованием глядел я
потом на святые черты, и мало-помалу тайна чудесной силы стала мне
уясняться. Да, это не просто доска с изображением... века целые поглощала
(147) она эти потоки страстных возношений, молитв людей скорбящих,
несчастных; она должна была наполниться силой, струящейся из нее,
отражающейся от нее на верующих. Она сделалась живым органом, местом встречи
между творцом и людьми. Думая об этом, я еще раз посмотрел на ст