обходимости деспотизма, чтоб как-нибудь
удержать современный государственный быт против напора социальных идей,
стремящихся водворить новый чин, к которому Запад, боясь и упираясь,
все-таки несется с неведомой силой.
Было время, когда полусвободный Запад гордо смотрел на Россию,
раздавленную императорским троном, и образованная Россия, вздыхая, смотрела
на счастие старших братии. Это время прошло. Равенство рабства водворилось.
Мы присутствуем теперь при удивительном зрелище: страны, где остались
еще свободные учреждения, и те напрашиваются на деспотизм. Человечество не
видало ничего подобного со времен Константина, когда свободные (138)
римляне, чтоб спастись от общественной тяги, просились в рабы.
Деспотизм или социализм - выбора нет.
А между тем Европа показала удивительную неспособность к социальному
перевороту.
Мы думаем, что Россия не так неспособна к нему, и на этом сходимся с
славянами. На этом основана наша вера в ее будущность. Вера, которую я
проповедовал с конца 1848 года.
Европа выбрала деспотизм, предпочла империю. Деспотизм - военный стан,
империя - война, император - военачальник. Все вооружено, война и будет, но
где настоящий враг? Дома - внизу, на дне - и там, за Неманом.
Начавшаяся теперь война 87 может иметь перемирия, но не кончится прежде
начала всеобщего переворота, который смешает все карты и начнет новую игру.
Нельзя же двум великим историческим личностям, двум поседелым деятелям всей
западной истории, представителям двух миров, двух традиций, двух начал -
государства и личной свободы, нельзя же им не остановить, не сокрушить
третью личность, немую, без знамени, без имени, являющуюся так не вовремя с
веревкой рабства на шее и грубо толкающуюся в двери Европы и в двери истории
с наглым притязанием на Византию, с одной ногой на Германии, с другой - на
Тихом океане.
Помирятся ли эти трое, померившись, сокрушат ли друг друга; разложится
ли Россия на части, или обессиленная Европа впадет в византийский маразм;
подадут ли они друг другу руку, обновленные на новую жизнь и дружный шаг
вперед, или будут резаться без конца, - одна вещь узнана нами и не
искоренится из сознания грядущих поколений, это - то, что разумное и
свободное развитие русского народного быта совпадает с стремлениями
западного социализма.
II
Возвратившись из Новгорода в Москву, я застал оба стана на барьере.
Славяне были в полном боевом порядке, с своей легкой кавалерией под
начальством Хомякова и (139) чрезвычайно тяжелой пехотой Шевырева и
Погодина, с своими застрельщиками, охотниками, ультраякобинцами,
отвергавшими все бывшее после киевского периода, и умеренными жирондистами,
отвергавшими только петербургский период; у них были свои кафедры" в
университете, свое ежемесячное обозрение, выходившее всегда два месяца
позже, но все же выходившее. При главном корпусе состояли православные
гегельянцы, византийские богословы, мистические поэты, множество женщин и
проч. и проч.
Война наша сильно занимала литературные салоны в Москве. Вообще Москва
входила тогда в ту эпоху возбужденности умственных интересов, когда
литературные вопросы, за невозможностью политических, становятся вопросами
жизни. Появление замечательной книги составляло событие; критики и
антикритики читались и комментировались с т
удержать современный государственный быт против напора социальных идей,
стремящихся водворить новый чин, к которому Запад, боясь и упираясь,
все-таки несется с неведомой силой.
Было время, когда полусвободный Запад гордо смотрел на Россию,
раздавленную императорским троном, и образованная Россия, вздыхая, смотрела
на счастие старших братии. Это время прошло. Равенство рабства водворилось.
Мы присутствуем теперь при удивительном зрелище: страны, где остались
еще свободные учреждения, и те напрашиваются на деспотизм. Человечество не
видало ничего подобного со времен Константина, когда свободные (138)
римляне, чтоб спастись от общественной тяги, просились в рабы.
Деспотизм или социализм - выбора нет.
А между тем Европа показала удивительную неспособность к социальному
перевороту.
Мы думаем, что Россия не так неспособна к нему, и на этом сходимся с
славянами. На этом основана наша вера в ее будущность. Вера, которую я
проповедовал с конца 1848 года.
Европа выбрала деспотизм, предпочла империю. Деспотизм - военный стан,
империя - война, император - военачальник. Все вооружено, война и будет, но
где настоящий враг? Дома - внизу, на дне - и там, за Неманом.
Начавшаяся теперь война 87 может иметь перемирия, но не кончится прежде
начала всеобщего переворота, который смешает все карты и начнет новую игру.
Нельзя же двум великим историческим личностям, двум поседелым деятелям всей
западной истории, представителям двух миров, двух традиций, двух начал -
государства и личной свободы, нельзя же им не остановить, не сокрушить
третью личность, немую, без знамени, без имени, являющуюся так не вовремя с
веревкой рабства на шее и грубо толкающуюся в двери Европы и в двери истории
с наглым притязанием на Византию, с одной ногой на Германии, с другой - на
Тихом океане.
Помирятся ли эти трое, померившись, сокрушат ли друг друга; разложится
ли Россия на части, или обессиленная Европа впадет в византийский маразм;
подадут ли они друг другу руку, обновленные на новую жизнь и дружный шаг
вперед, или будут резаться без конца, - одна вещь узнана нами и не
искоренится из сознания грядущих поколений, это - то, что разумное и
свободное развитие русского народного быта совпадает с стремлениями
западного социализма.
II
Возвратившись из Новгорода в Москву, я застал оба стана на барьере.
Славяне были в полном боевом порядке, с своей легкой кавалерией под
начальством Хомякова и (139) чрезвычайно тяжелой пехотой Шевырева и
Погодина, с своими застрельщиками, охотниками, ультраякобинцами,
отвергавшими все бывшее после киевского периода, и умеренными жирондистами,
отвергавшими только петербургский период; у них были свои кафедры" в
университете, свое ежемесячное обозрение, выходившее всегда два месяца
позже, но все же выходившее. При главном корпусе состояли православные
гегельянцы, византийские богословы, мистические поэты, множество женщин и
проч. и проч.
Война наша сильно занимала литературные салоны в Москве. Вообще Москва
входила тогда в ту эпоху возбужденности умственных интересов, когда
литературные вопросы, за невозможностью политических, становятся вопросами
жизни. Появление замечательной книги составляло событие; критики и
антикритики читались и комментировались с т