- отвечает он, - должно быть, избенка какая или овин какой
горит; ну, ну, пошевеливай, знай!
Часа через два с другой стороны красное небо, - я уж и не спрашиваю,
успокоенный тем, что это избенка или овинишко горит.
...В Москву я из деревни приехал в великий пост; снег почти сошел,
полозья режут по камням, фонари тускло отсвечиваются в темных лужах, и
пристяжная бросает прямо в лицо мороженую грязь огромными кусками. А ведь
престранное дело: в Москве только что весна установится, дней пять пройдут
сухих, и вместо грязи какие-то облака пыли летят в глаза, першит, и
полицмейстер, стоя озабоченно на дрожках, показывает с неудовольствием на
пыль - а полицейские суетятся и посыпают каким-то толченым кирпичом от
пыли!"
Иван Павлович был чрезвычайно рассеян, и его рассеянность была таким же
милым недостатком в нем, как заикание у Е. К; иногда он немного
сердился, но большей частью сам смеялся над оригинальными ошибками, в
которые он беспрестанно попадал. Х звала его раз на вечер, Галахов
поехал с нами слушать "Линду ди Шамуни", после оперы он заехал к Шевалье и,
просидев там часа полтора, поехал домой, переоделся и отправился к
Х. В передней горела свеча, валялись какие-то пожитки. Он в залу, -
никого нет; он (108) в гостиную, - там застал он мужа Х(овриной) в дорожном
платье, только что приехавшего из Пензы. Тот смотрит на него с удивлением.
Галахов осведомляется о пути и спокойно садится в креслы. Х говорит,
что дороги скверны и что он очень устал.
- А где же Марья Дмитриевна? - спрашивает Галахов.
- Давно спит.
- Как спит? Да разве так поздно? -спрашивает он, начиная догадываться.
- Четыре часа! - отвечает Х.
- Четыре часа! - повторяет Галахов. - Извините, я только хотел вас
поздравить с приездом.
Другой раз, у "их же, он приехал на званый вечер; все были во фраках, и
дамы одеты. Галахова не звали, или он забыл, но он явился в пальто 67;
посидел, взял свечу, закурил сигару, говорил, никак не замечая ни гостей, ни
костюмов. Часа через два он меня опросил:*
- Ты куда-нибудь едешь?
- Нет.
- Да ты во фраке? Я расхохотался.
- Фу, вздор какой! - пробормотал Галахов, схватил шляпу и уехал.
Когда моему сыну было лет пять, Галахов привез ему на елку восковую
куклу, не меньше его самого ростом. Куклу эту Галахов сам усадил за столом и
ждал действия сюрприза. Когда елка была готова и двери отворились, Саша,
удрученный радостью, медленно двигался, бросая влюбленные взгляды на фольгу
и свечи, но вдруг он остановился, постоял, постоял, покраснел и с ревом
бросился назад.
- Что с тобой, что с тобой? - спрашивали мы все. Заливаясь горькими
слезами, он только повторял:
- Там чужой мальчик, его не надо, его не надо.
В кукле Галахова он увидел какого-то соперника, alter ego 68 и сильно
огорчился этим; но сильнее его огорчился сам Галахов; он схватил несчастную
куклу, уехал домой и долго не любил говорить об этом. (109)
В последний раз я встретился с ним осенью 1847 года в Ницце.
Итальянское движение закипало тогда, он был увлечен им. Вместе с взглядом,
исполненным иронии, он хранил романтические надежды и все еще рвался к
каким-то верованиям. Наши долгие разговоры, наши споры навели меня на мысль
записывать >их. Одним из наших разговоров начинается "С того берега". Я
читал его начало Галахову; он был тогда очень болен, вид
горит; ну, ну, пошевеливай, знай!
Часа через два с другой стороны красное небо, - я уж и не спрашиваю,
успокоенный тем, что это избенка или овинишко горит.
...В Москву я из деревни приехал в великий пост; снег почти сошел,
полозья режут по камням, фонари тускло отсвечиваются в темных лужах, и
пристяжная бросает прямо в лицо мороженую грязь огромными кусками. А ведь
престранное дело: в Москве только что весна установится, дней пять пройдут
сухих, и вместо грязи какие-то облака пыли летят в глаза, першит, и
полицмейстер, стоя озабоченно на дрожках, показывает с неудовольствием на
пыль - а полицейские суетятся и посыпают каким-то толченым кирпичом от
пыли!"
Иван Павлович был чрезвычайно рассеян, и его рассеянность была таким же
милым недостатком в нем, как заикание у Е. К; иногда он немного
сердился, но большей частью сам смеялся над оригинальными ошибками, в
которые он беспрестанно попадал. Х звала его раз на вечер, Галахов
поехал с нами слушать "Линду ди Шамуни", после оперы он заехал к Шевалье и,
просидев там часа полтора, поехал домой, переоделся и отправился к
Х. В передней горела свеча, валялись какие-то пожитки. Он в залу, -
никого нет; он (108) в гостиную, - там застал он мужа Х(овриной) в дорожном
платье, только что приехавшего из Пензы. Тот смотрит на него с удивлением.
Галахов осведомляется о пути и спокойно садится в креслы. Х говорит,
что дороги скверны и что он очень устал.
- А где же Марья Дмитриевна? - спрашивает Галахов.
- Давно спит.
- Как спит? Да разве так поздно? -спрашивает он, начиная догадываться.
- Четыре часа! - отвечает Х.
- Четыре часа! - повторяет Галахов. - Извините, я только хотел вас
поздравить с приездом.
Другой раз, у "их же, он приехал на званый вечер; все были во фраках, и
дамы одеты. Галахова не звали, или он забыл, но он явился в пальто 67;
посидел, взял свечу, закурил сигару, говорил, никак не замечая ни гостей, ни
костюмов. Часа через два он меня опросил:*
- Ты куда-нибудь едешь?
- Нет.
- Да ты во фраке? Я расхохотался.
- Фу, вздор какой! - пробормотал Галахов, схватил шляпу и уехал.
Когда моему сыну было лет пять, Галахов привез ему на елку восковую
куклу, не меньше его самого ростом. Куклу эту Галахов сам усадил за столом и
ждал действия сюрприза. Когда елка была готова и двери отворились, Саша,
удрученный радостью, медленно двигался, бросая влюбленные взгляды на фольгу
и свечи, но вдруг он остановился, постоял, постоял, покраснел и с ревом
бросился назад.
- Что с тобой, что с тобой? - спрашивали мы все. Заливаясь горькими
слезами, он только повторял:
- Там чужой мальчик, его не надо, его не надо.
В кукле Галахова он увидел какого-то соперника, alter ego 68 и сильно
огорчился этим; но сильнее его огорчился сам Галахов; он схватил несчастную
куклу, уехал домой и долго не любил говорить об этом. (109)
В последний раз я встретился с ним осенью 1847 года в Ницце.
Итальянское движение закипало тогда, он был увлечен им. Вместе с взглядом,
исполненным иронии, он хранил романтические надежды и все еще рвался к
каким-то верованиям. Наши долгие разговоры, наши споры навели меня на мысль
записывать >их. Одним из наших разговоров начинается "С того берега". Я
читал его начало Галахову; он был тогда очень болен, вид