имо таял и
приближался к гробу. Незадолго до своей смерти он прислал мне в Париж
длинное и исполненное интереса письмо. Жаль, что у меня его нет, я напечатал
бы из него отрывки.
С его могилы - перехожу на другую, больше дорогую и больше свежую.
II. На могиле друга.
Он духом чист и благороден был,
Имел он сердце нежное, как ласка,
И дружба с ним мне памятна, как сказка.
...В 1840 году, бывши проездом в Москве, я в Первый раз встретился с
Грановским. Он тогда только что возвратился из чужих краев и приготовлялся
занять свою кафедру истории. Он мне понравился своей благородной, задумчивой
наружностью, своими печальными глазами с насупившимися бровями и
грустно-добродушной улыбкой; он носил тогда длинные волосы и какого-то
особенного покроя синий берлинский пальто с бархатными отворотами и
суконными застежками. Черты, костюм, темные волосы - все это придавало
столько изящества и грации его личности, стоявшей на пределе ушедшей юности
и богато развертывающейся возмужалости, что и не увлекающемуся человеку
нельзя было остаться равнодушным к нему. Я же всегда уважал красоту и считал
ее талантом, силой.
Мельком видел я его тогда и только увез с собой во Владимир благородный
образ и основанную на нем веру в него как в будущего близкого человека.
Предчувствие мое не обмануло меня. Через два года, когда я побывал (110) в
Петербурге и, второй раз сосланный, возвратился на житье в Москву, мы
сблизились тесно и глубоко.
Грановский был одарен удивительным тактом сердца. У него все было так
далеко от неуверенной в себе раздражительности, от притязаний, так чисто,
так открыто, что с ним было необыкновенно легко. Он не теснил дружбой, а
любил сильно, без ревнивой требовательности и без равнодушного "все равно".
Я не помню, чтоб Грановский когда-нибудь дотронулся грубо "ли неловко до тех
"волосяных", нежных, бегущих света и шума сторон, которые есть у всякого
человека, жившего в самом деле. От этого с ним было не страшно говорить о
тех вещах, о которых трудно говорится с самыми близкими людьми, к которым
имеешь полное доверие, но у которых строй некоторых, едва слышных струн не
по одному камертону.
В его любящей, покойной и снисходительной душе исчезали угловатые
распри и смягчался крик себялюбивой обидчивости. Он был между нами звеном
соединения многого я многих и часто примирял в симпатии к себе целые круги,
враждовавшие между собой, и друзей, готовых разойтиться. Грановский и
Белинский, вовсе не похожие друг на друга, принадлежали к самым светлым и
замечательным личностям нашего круга.
К концу тяжелой эпохи, из которой Россия выходит теперь, когда все было
прибито к земле, одна официальная низость громко говорила, литература была
приостановлена и вместо науки преподавали теорию рабства, ценсура качала
головой, читая притчи Христа, и вымарывала басни Крылова, - в то время,
встречая Грановского на кафедре, становилось легче на душе. "Не все еще
погибло, если он продолжает свою речь", - думал каждый и свободнее дышал.
А ведь Грановский не был ни боец, как Белинский, ни диалектик, как
Бакунин. Его сила была не в резкой полемике, не в смелом отрицании, а именно
в положительно нравственном влиянии, в безусловном доверии, которое он
вселял, в художественности его натуры, покойной ровности его духа, в чистоте
его характера и в постоянном, г
приближался к гробу. Незадолго до своей смерти он прислал мне в Париж
длинное и исполненное интереса письмо. Жаль, что у меня его нет, я напечатал
бы из него отрывки.
С его могилы - перехожу на другую, больше дорогую и больше свежую.
II. На могиле друга.
Он духом чист и благороден был,
Имел он сердце нежное, как ласка,
И дружба с ним мне памятна, как сказка.
...В 1840 году, бывши проездом в Москве, я в Первый раз встретился с
Грановским. Он тогда только что возвратился из чужих краев и приготовлялся
занять свою кафедру истории. Он мне понравился своей благородной, задумчивой
наружностью, своими печальными глазами с насупившимися бровями и
грустно-добродушной улыбкой; он носил тогда длинные волосы и какого-то
особенного покроя синий берлинский пальто с бархатными отворотами и
суконными застежками. Черты, костюм, темные волосы - все это придавало
столько изящества и грации его личности, стоявшей на пределе ушедшей юности
и богато развертывающейся возмужалости, что и не увлекающемуся человеку
нельзя было остаться равнодушным к нему. Я же всегда уважал красоту и считал
ее талантом, силой.
Мельком видел я его тогда и только увез с собой во Владимир благородный
образ и основанную на нем веру в него как в будущего близкого человека.
Предчувствие мое не обмануло меня. Через два года, когда я побывал (110) в
Петербурге и, второй раз сосланный, возвратился на житье в Москву, мы
сблизились тесно и глубоко.
Грановский был одарен удивительным тактом сердца. У него все было так
далеко от неуверенной в себе раздражительности, от притязаний, так чисто,
так открыто, что с ним было необыкновенно легко. Он не теснил дружбой, а
любил сильно, без ревнивой требовательности и без равнодушного "все равно".
Я не помню, чтоб Грановский когда-нибудь дотронулся грубо "ли неловко до тех
"волосяных", нежных, бегущих света и шума сторон, которые есть у всякого
человека, жившего в самом деле. От этого с ним было не страшно говорить о
тех вещах, о которых трудно говорится с самыми близкими людьми, к которым
имеешь полное доверие, но у которых строй некоторых, едва слышных струн не
по одному камертону.
В его любящей, покойной и снисходительной душе исчезали угловатые
распри и смягчался крик себялюбивой обидчивости. Он был между нами звеном
соединения многого я многих и часто примирял в симпатии к себе целые круги,
враждовавшие между собой, и друзей, готовых разойтиться. Грановский и
Белинский, вовсе не похожие друг на друга, принадлежали к самым светлым и
замечательным личностям нашего круга.
К концу тяжелой эпохи, из которой Россия выходит теперь, когда все было
прибито к земле, одна официальная низость громко говорила, литература была
приостановлена и вместо науки преподавали теорию рабства, ценсура качала
головой, читая притчи Христа, и вымарывала басни Крылова, - в то время,
встречая Грановского на кафедре, становилось легче на душе. "Не все еще
погибло, если он продолжает свою речь", - думал каждый и свободнее дышал.
А ведь Грановский не был ни боец, как Белинский, ни диалектик, как
Бакунин. Его сила была не в резкой полемике, не в смелом отрицании, а именно
в положительно нравственном влиянии, в безусловном доверии, которое он
вселял, в художественности его натуры, покойной ровности его духа, в чистоте
его характера и в постоянном, г