отдать их под суд и остановить все дело.
Губернатора велено было судить сенату... 53, оправдать его даже там
нельзя было. Но Николай издал милостивый манифест после коронации, под него
не подошли друзья Пестеля и Муравьева, под него подошел этот мерзавец. Через
два-три года он же был судим в Тамбове за злоупотребление власти в своем
именье; да, он подошел под манифест Николая, он был ниже его.
В начале 1842 года я был до невозможности утомлен губернским правлением
и придумывал предлог, как бы отделаться от него. Пока я выбирал то одно, то
другое средство, случай совершенно внешний решил за меня.
Раз в холодное зимнее утро приезжаю я в правление, в передней стоит
женщина лет тридцати, крестьянка; увидавши меня в мундире, она бросилась
передо мной на колени и, обливаясь слезами, просила меня заступиться. Барин
ее Мусин-Пушкин ссылал ее с мужем на поселение, их сын лет десяти оставался,
она умоляла дозволить ей взять с собой дитя. Пока она мне рассказывала дело,
взошел военный губернатор, я указал ей на него и передал ее просьбу.
Губернатор объяснил ей, что дети старше десяти лет оставляются у помещика.
Мать, не понимая глупого закона, продолжала просить, ему было скучно,
женщина, рыдая, цеплялась за его ноги, и он сказал, грубо отталкивая ее от
себя: "Да что ты за дура такая, ведь по-русски тебе говорю, что я ничего не
могу сделать, что же ты пристаешь". После этого он пошел твердым и
решительным шагом в угол, где ставил саблю.
И я пошел... с меня было довольно... разве эта женщина не приняла меня
за одного из них? Пора кончить комедию. (80)
- Вы нездоровы? - спросил меня советник Хлопин, переведенный из Сибири
за какие-то грехи.
- Болен, - отвечал я, встал, раскланялся и уехал. В тот же день написал
я рапорт о моей болезни, и с тех пор нога моя не была в губернском
правлении. Потом я подал в отставку "за болезнию". Отставку мне сенат дал,
присовокупив к ней чин надворного советника; но Бенкендорф с тем вместе
сообщил губернатору, что мне запрещен въезд в столицы и ведено жить в
Новгороде.
Огарев, возвратившийся из первой поездки за границу, принялся хлопотать
в Петербурге, чтоб нам было разрешено переехать в Москву. Я мало верил
успеху такого протектора и страшно скучал в дрянном городишке с огромным
историческим именем. Между тем Огарев все обделал. 1 июля 1842 года
императрица, пользуясь семейным праздником, просила государя разрешить мне
жительство в Москве, взяв во внимание болезнь моей жены и ее желание
переехать туда. Государь согласился, и через три дня моя жена получила от
Бенкендорфа письмо, в котором он сообщал, что мне разрешено сопровождать ее
в Москву вследствие предстательства государыни. Он заключил письмо приятным
извещением, что полицейский надзор будет продолжаться и там.
Новгород я оставлял без всякого сожаления и торопился как можно скорее
уехать. Впрочем, при разлуке с ним случилось чуть ли не единственно приятное
происшествие в моей новгородской жизни.
У меня не было денег; ждать из Москвы я не хотел, а потому и поручил
Матвею сыскать мне тысячи полторы рублей ассигнациями. Матвей через час
явился с содержателем гостиницы Гибиным, которого я знал и у которого в
гостинице жил с неделю. Гибин, толстый купец с добродушным видом, кланяясь,
подал пачку ассигнаций.
- Сколько желаете процентов? - спросил я его.
- Да я,
Губернатора велено было судить сенату... 53, оправдать его даже там
нельзя было. Но Николай издал милостивый манифест после коронации, под него
не подошли друзья Пестеля и Муравьева, под него подошел этот мерзавец. Через
два-три года он же был судим в Тамбове за злоупотребление власти в своем
именье; да, он подошел под манифест Николая, он был ниже его.
В начале 1842 года я был до невозможности утомлен губернским правлением
и придумывал предлог, как бы отделаться от него. Пока я выбирал то одно, то
другое средство, случай совершенно внешний решил за меня.
Раз в холодное зимнее утро приезжаю я в правление, в передней стоит
женщина лет тридцати, крестьянка; увидавши меня в мундире, она бросилась
передо мной на колени и, обливаясь слезами, просила меня заступиться. Барин
ее Мусин-Пушкин ссылал ее с мужем на поселение, их сын лет десяти оставался,
она умоляла дозволить ей взять с собой дитя. Пока она мне рассказывала дело,
взошел военный губернатор, я указал ей на него и передал ее просьбу.
Губернатор объяснил ей, что дети старше десяти лет оставляются у помещика.
Мать, не понимая глупого закона, продолжала просить, ему было скучно,
женщина, рыдая, цеплялась за его ноги, и он сказал, грубо отталкивая ее от
себя: "Да что ты за дура такая, ведь по-русски тебе говорю, что я ничего не
могу сделать, что же ты пристаешь". После этого он пошел твердым и
решительным шагом в угол, где ставил саблю.
И я пошел... с меня было довольно... разве эта женщина не приняла меня
за одного из них? Пора кончить комедию. (80)
- Вы нездоровы? - спросил меня советник Хлопин, переведенный из Сибири
за какие-то грехи.
- Болен, - отвечал я, встал, раскланялся и уехал. В тот же день написал
я рапорт о моей болезни, и с тех пор нога моя не была в губернском
правлении. Потом я подал в отставку "за болезнию". Отставку мне сенат дал,
присовокупив к ней чин надворного советника; но Бенкендорф с тем вместе
сообщил губернатору, что мне запрещен въезд в столицы и ведено жить в
Новгороде.
Огарев, возвратившийся из первой поездки за границу, принялся хлопотать
в Петербурге, чтоб нам было разрешено переехать в Москву. Я мало верил
успеху такого протектора и страшно скучал в дрянном городишке с огромным
историческим именем. Между тем Огарев все обделал. 1 июля 1842 года
императрица, пользуясь семейным праздником, просила государя разрешить мне
жительство в Москве, взяв во внимание болезнь моей жены и ее желание
переехать туда. Государь согласился, и через три дня моя жена получила от
Бенкендорфа письмо, в котором он сообщал, что мне разрешено сопровождать ее
в Москву вследствие предстательства государыни. Он заключил письмо приятным
извещением, что полицейский надзор будет продолжаться и там.
Новгород я оставлял без всякого сожаления и торопился как можно скорее
уехать. Впрочем, при разлуке с ним случилось чуть ли не единственно приятное
происшествие в моей новгородской жизни.
У меня не было денег; ждать из Москвы я не хотел, а потому и поручил
Матвею сыскать мне тысячи полторы рублей ассигнациями. Матвей через час
явился с содержателем гостиницы Гибиным, которого я знал и у которого в
гостинице жил с неделю. Гибин, толстый купец с добродушным видом, кланяясь,
подал пачку ассигнаций.
- Сколько желаете процентов? - спросил я его.
- Да я,