было другой причины моей ссылки. В тысяча восемьсот тридцать
пятом году я был сослан по делу праздника, на котором вовсе не был; теперь я
наказываюсь за слух, о котором говорил весь город. Странная судьба!
Бенкендорф поднял плечи и, разводя руками, как человек, исчерпавший все
свои доводы, перебил мою речь:
- Я вам объявляю монаршую волк>4 а вы мне отвечаете рассуждениями. Что
за польза будет из всего, что вы мне скажете и что я вам скажу - это
потерянные слова. Переменить теперь ничего нельзя, что будет потом, долею
зависит от вас. А так как вы напомнили об вашей первой истории, то я
особенно рекомендую вам, чтоб не было третьей, так легко в третий раз вы,
наверно, не отделаетесь.
Бенкендорф благосклонно улыбнулся и отправился к просителям. Он очень
мало говорил с ними, брал просьбу, бросал в нее взгляд, потом отдавал
Дубельту, перерывая замечания просителей той же грациозно-снисходительной
улыбкой. Месяцы целые эти люди обдумывали и приготовлялись к этому свиданию,
от которого зависит честь, состояние, семья; сколько труда, усилий было
употреблено ими прежде, чем их приняли, сколько раз стучались они в запертую
дверь, отгоняемые жандармом или швейцаром. И как, должно быть, щемящи,
велики нужды, которые привели их к начальнику тайной полиции; вероятно,
предварительно были исчерпаны все законные пути, - а человек этот
отделывается общими местами, и, по всей вероятности, какой-нибудь
столоначальник положит какое-нибудь решение, чтоб сдать дело (55) в
какую-нибудь другую канцелярию. И чем он так озабочен, куда торопится?
Когда Бенкендорф подошел к старику с медалями, тот стал на колени и
вымолвил:
- Ваше сиятельство, взойдите в мое положение.
- Что за мерзость, - закричал граф, - вы позорите ваши медали! - И
полный благородного негодования, он прошел мимо, не взяв его просьбы. Старик
тихо поднялся, его стеклянный взгляд выражал ужас и помешательство, нижняя
губа дрожала, он что-то лепетал.
Как эти люди бесчеловечны, когда на них приходит каприз быть
человечными!
Дубельт подошел к старику, взял просьбу и сказал:
- Зачем это вы, в самом деле? - ну, давайте вашу просьбу, я пересмотрю.
Бенкендорф уехал к государю.
- Что же мне делать? - спросил я Дубельта.
- Выберите себе какой хотите город с министром внутренних дел, мы
мешать не будем. Мы завтра все дело перешлем туда; я поздравляю вас, что так
уладилось.
- Покорнейшие вас благодарю!
От Бенкендорфа я поехал в министерство. Директор наш, как я сказал,
принадлежал к тому типу немцев, которые имеют в себе что-то лемуровское,
долговязое, нерасторопное, тянущееся. У них мозг действует медленно, не
сразу схватывает и долго работает, чтоб дойти до какого-нибудь заключения.
Рассказ мой, по несчастью, предупредил сообщение из III отделения, он вовсе
не ждал его и потому совершенно растерялся, говорил какие-то бессвязные
вещи, сам заметил это и, чтоб поправиться, сказал мне: "Erlauben Sie mir
deutsch zu spre-chen" 35 Может, грамматически речь его и вышла правильнее на
немецком языке, но яснее и определеннее она не стала. Я заметил очень
хорошо, что в нем боролись два чувства, он понял всю несправедливость дела,
но считал обязанностью директора оправдать действие правительства; при этом
он не хотел передо мной показать себя варваром, да и не забывал вражду,
котор
пятом году я был сослан по делу праздника, на котором вовсе не был; теперь я
наказываюсь за слух, о котором говорил весь город. Странная судьба!
Бенкендорф поднял плечи и, разводя руками, как человек, исчерпавший все
свои доводы, перебил мою речь:
- Я вам объявляю монаршую волк>4 а вы мне отвечаете рассуждениями. Что
за польза будет из всего, что вы мне скажете и что я вам скажу - это
потерянные слова. Переменить теперь ничего нельзя, что будет потом, долею
зависит от вас. А так как вы напомнили об вашей первой истории, то я
особенно рекомендую вам, чтоб не было третьей, так легко в третий раз вы,
наверно, не отделаетесь.
Бенкендорф благосклонно улыбнулся и отправился к просителям. Он очень
мало говорил с ними, брал просьбу, бросал в нее взгляд, потом отдавал
Дубельту, перерывая замечания просителей той же грациозно-снисходительной
улыбкой. Месяцы целые эти люди обдумывали и приготовлялись к этому свиданию,
от которого зависит честь, состояние, семья; сколько труда, усилий было
употреблено ими прежде, чем их приняли, сколько раз стучались они в запертую
дверь, отгоняемые жандармом или швейцаром. И как, должно быть, щемящи,
велики нужды, которые привели их к начальнику тайной полиции; вероятно,
предварительно были исчерпаны все законные пути, - а человек этот
отделывается общими местами, и, по всей вероятности, какой-нибудь
столоначальник положит какое-нибудь решение, чтоб сдать дело (55) в
какую-нибудь другую канцелярию. И чем он так озабочен, куда торопится?
Когда Бенкендорф подошел к старику с медалями, тот стал на колени и
вымолвил:
- Ваше сиятельство, взойдите в мое положение.
- Что за мерзость, - закричал граф, - вы позорите ваши медали! - И
полный благородного негодования, он прошел мимо, не взяв его просьбы. Старик
тихо поднялся, его стеклянный взгляд выражал ужас и помешательство, нижняя
губа дрожала, он что-то лепетал.
Как эти люди бесчеловечны, когда на них приходит каприз быть
человечными!
Дубельт подошел к старику, взял просьбу и сказал:
- Зачем это вы, в самом деле? - ну, давайте вашу просьбу, я пересмотрю.
Бенкендорф уехал к государю.
- Что же мне делать? - спросил я Дубельта.
- Выберите себе какой хотите город с министром внутренних дел, мы
мешать не будем. Мы завтра все дело перешлем туда; я поздравляю вас, что так
уладилось.
- Покорнейшие вас благодарю!
От Бенкендорфа я поехал в министерство. Директор наш, как я сказал,
принадлежал к тому типу немцев, которые имеют в себе что-то лемуровское,
долговязое, нерасторопное, тянущееся. У них мозг действует медленно, не
сразу схватывает и долго работает, чтоб дойти до какого-нибудь заключения.
Рассказ мой, по несчастью, предупредил сообщение из III отделения, он вовсе
не ждал его и потому совершенно растерялся, говорил какие-то бессвязные
вещи, сам заметил это и, чтоб поправиться, сказал мне: "Erlauben Sie mir
deutsch zu spre-chen" 35 Может, грамматически речь его и вышла правильнее на
немецком языке, но яснее и определеннее она не стала. Я заметил очень
хорошо, что в нем боролись два чувства, он понял всю несправедливость дела,
но считал обязанностью директора оправдать действие правительства; при этом
он не хотел передо мной показать себя варваром, да и не забывал вражду,
котор