лосаксонских,
перехвачено, как кольцом, одной личностью,- и каждое волокно, каждый намек,
каждое пося(30)гательство, бродившее из поколенья в поколенье, те от" давая
себе отчета, получило форму и язык.
Вероятно, никто "е думает, чтобы Англия времен Елизаветы, особенно
большинство народа понимало отчетливо Шекспира; оно и теперь не понимает
отчетливо - да ведь они и себя не понимают отчетливо. Но что англичанин,
ходящий в театр, инстинктивно, по сочувствию понимает Шекспира, в этом я не
сомневаюсь. Ему на ту минуту, когда он слушает, становится что-то знакомее,
яснее. Казалось бы, народ, такой способный . на быстрое соображение, как
французы, мог бы тоже понять Шекспира. Характер Гамлета, например, до такой
степени общечеловеческий, особенно в эпоху сомнений и раздумья, в эпоху
сознания каких-то черных дел, совершившихся возле них, каких-то измен
великому в пользу ничтожного и пошлого, что трудно себе представить, чтоб
его не поняли. Но, несмотря на все усилия и опыты, Гамлет чужой для
француза.
Если аристократы прошлого века, систем этически пренебрегавшие всем
русским, оставались в самом деле невероятно больше русскими, чем дворовые
оставались мужиками, то тем больше русского характера не могло утратиться у
молодых людей оттого, что они занимались науками по французским и немецким
книгам. Часть московских славян с Гегелем в руках взошли в ультраславянизм.
Самое появление кружков, о которых идет речь, было естественным ответам
на глубокую внутреннюю потребность тогдашней русской жизни.
Об застое после перелома в 1825 году мы говорили много раз.
Нравственный уровень общества пал, развитие было перервано, все передовое,
энергическое вычеркнуто яз жизни. Остальные - испуганные, слабые, потерянные
- были мелки, пусты; дрянь александровского поколения заняла первое место;
они мало-помалу превратились в подобострастных дельцов, утратили дикую
поэзию кутежей и барства и всякую тень самобытного достоинства; они упорно
служили, они выслуживались, но "е становились сановитыми. Время их прошло.
Под этим большим светом безучастно молчал большой мир народа; для него
ничего не переменилось, - ему было скверно, но не сквернее прежнего, новые
удары сыпались не на его избитую спину. Его время не пришло. (31)
Между этой крышей и этой основой дети первые (приподняли голову, может
оттого, что они не (подозревали, как это опасно; но, как бы то ни было,
этими детьми ошеломленная Россия начала приходить в себя.
Их остановило совершеннейшее противуречие слов учения с былями жизни
вокруг. Учители, книги, университет говорили одно - и это одно было понятно
уму и сердцу. Отец с матерью, родные и вся среда говорили другое, с чем ни
ум, ни сердце не согласны - но с чем согласны предержащие власти и денежные
выгоды. Противуречие это между воспитанием и нравами нигде не доходило до
таких размеров, как в дворянской Руси. Шершавый немецкий студент, в круглой
фуражке на седьмой части головы, с миросокрушительными выходками, гораздо
ближе, чем думают, к немецкому шпис-бюргеру 18, а исхудалый от соревнования
и честолюбия collegien французский уже en herbe Ihomme raisonnable, qui
exiploite sa position 19.
Число воспитывающихся у нас всегда было чрезвычайно мало; но те,
которые воспитывались, получали - не то чтоб объемистое воспитание - но
довольно общее и гуманное; оно очеловечивал
перехвачено, как кольцом, одной личностью,- и каждое волокно, каждый намек,
каждое пося(30)гательство, бродившее из поколенья в поколенье, те от" давая
себе отчета, получило форму и язык.
Вероятно, никто "е думает, чтобы Англия времен Елизаветы, особенно
большинство народа понимало отчетливо Шекспира; оно и теперь не понимает
отчетливо - да ведь они и себя не понимают отчетливо. Но что англичанин,
ходящий в театр, инстинктивно, по сочувствию понимает Шекспира, в этом я не
сомневаюсь. Ему на ту минуту, когда он слушает, становится что-то знакомее,
яснее. Казалось бы, народ, такой способный . на быстрое соображение, как
французы, мог бы тоже понять Шекспира. Характер Гамлета, например, до такой
степени общечеловеческий, особенно в эпоху сомнений и раздумья, в эпоху
сознания каких-то черных дел, совершившихся возле них, каких-то измен
великому в пользу ничтожного и пошлого, что трудно себе представить, чтоб
его не поняли. Но, несмотря на все усилия и опыты, Гамлет чужой для
француза.
Если аристократы прошлого века, систем этически пренебрегавшие всем
русским, оставались в самом деле невероятно больше русскими, чем дворовые
оставались мужиками, то тем больше русского характера не могло утратиться у
молодых людей оттого, что они занимались науками по французским и немецким
книгам. Часть московских славян с Гегелем в руках взошли в ультраславянизм.
Самое появление кружков, о которых идет речь, было естественным ответам
на глубокую внутреннюю потребность тогдашней русской жизни.
Об застое после перелома в 1825 году мы говорили много раз.
Нравственный уровень общества пал, развитие было перервано, все передовое,
энергическое вычеркнуто яз жизни. Остальные - испуганные, слабые, потерянные
- были мелки, пусты; дрянь александровского поколения заняла первое место;
они мало-помалу превратились в подобострастных дельцов, утратили дикую
поэзию кутежей и барства и всякую тень самобытного достоинства; они упорно
служили, они выслуживались, но "е становились сановитыми. Время их прошло.
Под этим большим светом безучастно молчал большой мир народа; для него
ничего не переменилось, - ему было скверно, но не сквернее прежнего, новые
удары сыпались не на его избитую спину. Его время не пришло. (31)
Между этой крышей и этой основой дети первые (приподняли голову, может
оттого, что они не (подозревали, как это опасно; но, как бы то ни было,
этими детьми ошеломленная Россия начала приходить в себя.
Их остановило совершеннейшее противуречие слов учения с былями жизни
вокруг. Учители, книги, университет говорили одно - и это одно было понятно
уму и сердцу. Отец с матерью, родные и вся среда говорили другое, с чем ни
ум, ни сердце не согласны - но с чем согласны предержащие власти и денежные
выгоды. Противуречие это между воспитанием и нравами нигде не доходило до
таких размеров, как в дворянской Руси. Шершавый немецкий студент, в круглой
фуражке на седьмой части головы, с миросокрушительными выходками, гораздо
ближе, чем думают, к немецкому шпис-бюргеру 18, а исхудалый от соревнования
и честолюбия collegien французский уже en herbe Ihomme raisonnable, qui
exiploite sa position 19.
Число воспитывающихся у нас всегда было чрезвычайно мало; но те,
которые воспитывались, получали - не то чтоб объемистое воспитание - но
довольно общее и гуманное; оно очеловечивал