что вы (25) свободные люди? На одну вас доску со всеми царями, попами и
плантаторами. Прощайте, я не ем постного для поучения, у меня нет людей!
В числе закоснелейших немцев из русских был один, магистр нашего
университета, недавно приехавший из Берлина; добрый человек в синих очках,
чопорный и приличный, ой остановился навсегда, расстроив, ослабив свои
способности философией и филологией. Доктринер и несколько педант, он любил
поучительно наставлять. Раз на литературной вечеринке у романиста,
наблюдавшего для своих людей посты, магистр проповедовал какую-то чушь
honnete et moderee 17. Белинский лежал в углу на кушетке, и когда я проходил
мимо, он меня взял за полу и сказал:
- Слышал ли ты, что этот изверг врет? у меня давно язык чешется, да
что-то грудь болит и народу много, будь отцом родным, одурачь как-нибудь,
прихлопни его, убей какой-нибудь насмешкой, ты это лучше умеешь - ну, утешь.
Я расхохотался и ответил Белинскому, что он меня натравливает, как
бульдога на крыс. Я же этого господина почти не знаю, да и едва слышал, что
он говорит.
К концу вечера магистр в синих очках, побранивши Кольцова за то, что он
оставил народный костюм, вдруг стал говорить о знаменитом "Письме" Чаадаева
и заключил пошлую речь, сказанную тем докторальным тоном, который сам по
себе вызывает на насмешку, следующими словами:
- Как бы то ни было, я считаю его поступок презрительным, гнусным, я не
уважаю такого человека.
В комнате был один человек, близкий с Чаадаевым, это я. О Чаадаеве я
буду еще много говорить, я его всегда любил и уважал и был любим им; мне
казалось неприличным пропустить дикое замечание. Я сухо спросил его,
полагает ли он, что Чаадаев писал свою статью из видов или неоткровенно.
- Совсем нет, - отвечал магистр.
На этом завязался неприятный разговор, я ему доказывал, что эпитеты
"гнусный", "презрительный" - гнусны и презрительны относясь к человеку,
смело высказавшему свое мнение и пострадавшему за него. Он (26) мне толковал
о целости народа, о единстве отечества, о преступлении разрушать это
единство, о святынях, до которых нельзя касаться.
Вдруг мою речь подкосил Белинский, он вскочил с своего дивана, подошел
ко мне уже бледный, как полотно, и, ударив меня по плечу, сказал:
- Вот они, высказались - инквизиторы, цензоры - на веревочке мысль
водить... - и пошел, и пошел.
С грозным вдохновением говорил он, приправляя серьезные слова
убийственными колкостями.
- Что за обидчивость такая! Палками бьют - не обижаемся, в Сибирь
посылают - не обижаемся, а тут Чаадаев, видите, зацепил народную честь - не
смей говорить; речь - дерзость, лакей никогда не должен говорить! Отчего же
в странах больше образованных, где, кажется, чувствительность тоже должна
быть развитее, чем в Костроме да Калуге, - не обижаются .словами?
- В образованных странах, - сказал с неподражаемым самодовольством
магистр, - есть тюрьмы, в которые запирают безумных, оскорбляющих то, что
целый народ чтит... и прекрасно делают.
Белинский вырос, он был страшен, велик в эту минуту, скрестив на
больной груди руки и глядя прямо на магистра, он ответил глухим голосом:
- А в еще более образованных странах бывает гильотина, которой казнят
тех, которые находят это прекрасным.
Сказавши это, он бросился на кресло, изнеможенный, и замолчал. При
слове "гильотин