во. Я отдал офицеру свидетельство, а сам отправился к
другому молодому человеку, тоже из Московского университета. Он служил свои
два губернских года, по новому положению, в канцелярии губернатора и
пропадал от скуки.
- Хотите быть шафером?
- У кого? (364)
- У меня.
- Как, у вас?
- Да, да, у меня!
- Очень рад! Когда?
- Сейчас.
Он думал, что я шучу, но когда я ему наскоро сказал, в чем дело, он
вспрыгнул от радости. - Быть шафером на тайной свадьбе, хлопотать, может
попасть под следствие, и все это в маленьком городе без. всяких рассеяний.
Он тотчас обещал достать для меня карету, четверку лошадей и бросился к
комоду смотреть, есть ли чистый белый жилет.
Ехавши от него, я встретил моего улана: он вез на коленах священника.
Представьте себе пестрого, разнаряженного офицера на маленьких дрожках с
дородным попом, украшенным большой, расчесанной бородой, в шелковой рясе,
которая цеплялась за все ненужности уланской сбруи. Одна эта сцена могла бы
обратить на себя внимание не только улицы, идущей от владимирских Золотых
ворот, но и парижских бульваров или самой Режент-стрит. А улан и не подумал
об этом, да и я подумал уже после. Священник ходил по домам с молебном, -
это был Николин день, и мой кавалерист насилу где-то его поймал и взял в
реквизицию. Мы поехали к архиерею.
Для того чтоб понять, в чем дело, надобно рассказать, как вообще
архиерей мог быть замешан в него. За день до моего отъезда священник,
согласившийся венчать, вдруг объявил, что без разрешения архиерея он венчать
не станет, что он что-то слышал, что он боится. Сколько мы ни ораторствовали
с уланом - священник уперся и стоял на своем. Улан предложил попробовать их
полкового попа. Священник этот, бритый, стриженый, в длинном, долгополом
сертуке, в сапогах сверх штанов, смиренно куривший из солдатской трубчонки,
хотя и был тронут некоторыми подробностями нашего предложения, ко венчать
отказался, говоря, и притом на каком-то польско-белорусском наречии, что им
строго-настрого заказано венчать "цивильных".
- А нам еще строже запрещено быть свидетелями и шаферами без
позволения, - заметил ему офицер, - а ведь вот я иду же. (365)
- Инное дело, пред Иезусом инное дело.
- Смелым владеет бог, - сказал я улану, - я еду сейчас к архиерею. Да
кстати, зачем же вы не спросите позволения?
- Не нужно. Полковник скажет жене, а та разболтает. Да еще, пожалуй, он
не позволит.
Владимирский архиерей Парфений был умный, суровый и грубый старик;,
распорядительный и своеобычный, он равно мог быть губернатором или
генералом, да еще, я думаю, генералом он был бы больше на месте, чем
монахом; но случилось иначе, и он управлял своей епархией, как управлял бы
дивизией на Кавказе. Я в нем вообще замечал гораздо больше свойств
администратора, чем живого мертвеца. Он, впрочем, был больше человек крутой,
чем злой; как все деловые люди, он понимал вопросы быстро, резко и бесился,
когда ему толковали вздор или не понимали его. С такими людьми вообще
гораздо легче объясняться, чем с людьми мягкими, но слабыми и
нерешительными. По обыкновению всех губернских городов, я после приезда во
Владимир зашел раз после обедни к архиерею. Он радушно меня принял,
благословил и потчевал, семгой; потом пригласил когда-нибудь приехать
посидеть вечером, потолковать, говоря, чт
другому молодому человеку, тоже из Московского университета. Он служил свои
два губернских года, по новому положению, в канцелярии губернатора и
пропадал от скуки.
- Хотите быть шафером?
- У кого? (364)
- У меня.
- Как, у вас?
- Да, да, у меня!
- Очень рад! Когда?
- Сейчас.
Он думал, что я шучу, но когда я ему наскоро сказал, в чем дело, он
вспрыгнул от радости. - Быть шафером на тайной свадьбе, хлопотать, может
попасть под следствие, и все это в маленьком городе без. всяких рассеяний.
Он тотчас обещал достать для меня карету, четверку лошадей и бросился к
комоду смотреть, есть ли чистый белый жилет.
Ехавши от него, я встретил моего улана: он вез на коленах священника.
Представьте себе пестрого, разнаряженного офицера на маленьких дрожках с
дородным попом, украшенным большой, расчесанной бородой, в шелковой рясе,
которая цеплялась за все ненужности уланской сбруи. Одна эта сцена могла бы
обратить на себя внимание не только улицы, идущей от владимирских Золотых
ворот, но и парижских бульваров или самой Режент-стрит. А улан и не подумал
об этом, да и я подумал уже после. Священник ходил по домам с молебном, -
это был Николин день, и мой кавалерист насилу где-то его поймал и взял в
реквизицию. Мы поехали к архиерею.
Для того чтоб понять, в чем дело, надобно рассказать, как вообще
архиерей мог быть замешан в него. За день до моего отъезда священник,
согласившийся венчать, вдруг объявил, что без разрешения архиерея он венчать
не станет, что он что-то слышал, что он боится. Сколько мы ни ораторствовали
с уланом - священник уперся и стоял на своем. Улан предложил попробовать их
полкового попа. Священник этот, бритый, стриженый, в длинном, долгополом
сертуке, в сапогах сверх штанов, смиренно куривший из солдатской трубчонки,
хотя и был тронут некоторыми подробностями нашего предложения, ко венчать
отказался, говоря, и притом на каком-то польско-белорусском наречии, что им
строго-настрого заказано венчать "цивильных".
- А нам еще строже запрещено быть свидетелями и шаферами без
позволения, - заметил ему офицер, - а ведь вот я иду же. (365)
- Инное дело, пред Иезусом инное дело.
- Смелым владеет бог, - сказал я улану, - я еду сейчас к архиерею. Да
кстати, зачем же вы не спросите позволения?
- Не нужно. Полковник скажет жене, а та разболтает. Да еще, пожалуй, он
не позволит.
Владимирский архиерей Парфений был умный, суровый и грубый старик;,
распорядительный и своеобычный, он равно мог быть губернатором или
генералом, да еще, я думаю, генералом он был бы больше на месте, чем
монахом; но случилось иначе, и он управлял своей епархией, как управлял бы
дивизией на Кавказе. Я в нем вообще замечал гораздо больше свойств
администратора, чем живого мертвеца. Он, впрочем, был больше человек крутой,
чем злой; как все деловые люди, он понимал вопросы быстро, резко и бесился,
когда ему толковали вздор или не понимали его. С такими людьми вообще
гораздо легче объясняться, чем с людьми мягкими, но слабыми и
нерешительными. По обыкновению всех губернских городов, я после приезда во
Владимир зашел раз после обедни к архиерею. Он радушно меня принял,
благословил и потчевал, семгой; потом пригласил когда-нибудь приехать
посидеть вечером, потолковать, говоря, чт