о вернейшее средство, чтоб никто не
говорил, и чего же было естественнее приезда моей невесты во Владимир, когда
я был лишен права из него выехать. Тоже естественно было и то, что в таком
случае мы желали венчаться как можно скромнее.
Когда мы с священником приехали 9 мая к архиерею, нам послушник его
объявил, что он с утра уехал в свой загородный дом и до ночи не будет. Был
уже восьмой час вечера, после десяти венчать нельзя, следующий день была
суббота. Что делать? Священник трусил. Мы взошли к иеромонаху, духовнику
архиерея; монах пил чай с ромом и был в самом благодушном настроении. Я
рассказал ему дело, он мне налил чашку чая и настоятельно требовал, чтоб я
прибавил рому; потом он вынул огромные серебряные очки, прочитал
свидетельство, повернул его, посмотрел с той стороны, где ничего не было
написано, сложил и, отдавая священнику, сказал: "В наисовершеннейшем
порядке". Священник все еще мялся. Я говорил отцу иеромонаху, что если я
сегодня не обвенчаюсь, мне будет страшное расстройство.
- Что откладывать, - сказал иеромонах, - я доложу преосвященнейшему;
повенчайте, отец Иоанн, повенчайте - во имя отца и сына и святого духа -
аминь!
Попу нечего было говорить, он поехал писать обыск, я поскакал за
Natalie.
...Когда мы выезжали из Золотых ворот вдвоем, без чужих, солнце, до тех
пор закрытое облаками, ослепительно осветило нас последними ярко-красными
лучами, (368) да так торжественно и радостно, что мы сказали в одно слово:
"Вот наши провожатые!" Я помню ее улыбку при этих словах и пожатье руки.
Маленькая ямская церковь, верстах в трех от города, была пуста, не было
ни певчих, ни зажженных паникадил. Человек пять простых уланов взошли
мимоходом и вышли. Старый дьячок пел тихим и слабым голосом, Матвей со
слезами радости смотрел на нас, молодые шаферы стояли за нами с тяжелыми
венцами, которыми перевенчали всех владимирских ямщиков. Дьячок подавал
дрожащей рукой серебряный ковш единения... в церкви становилось темно,
только несколько местных свеч горело. Все это было или казалось нам
необыкновенно изящно именно своей простотой. Архиерей проехал мимо и, увидя
отворенные двери в церкви, остановился и послал спросить, что делается;
священник, несколько побледневший, сам вышел к нему и через минуту
возвратился с веселым видом и сказал нам:
- Высокопреосвященнейший посылает вам свое архипастырское благословение
и велел сказать, что он молится о вас.
Когда мы ехали домой, весть о таинственном браке разнеслась по городу,
дамы ждали на балконах, окна были открыты, я опустил стекла в карете и
несколько досадовал, что сумерки мешали мне показать "молодую".
Дома мы выпили с шаферами и Матвеем две бутылки вина, шаферы посидели
минут двадцать, и мы остались одни, и нам опять, как в Перове, это казалось
так естественно, так просто, само собою понятно, что мы совсем не
удивлялись, а потом месяцы целые не могли надивиться тому же.
У нас было три комнаты, мы сели в гостиной за небольшим столиком и,
забывая усталь последних дней, проговорили часть ночи...
Толпа чужих на брачном пире мне всегда казалась чем-то грубым,
неприличным, почти циническим; к чему это преждевременное снятие покрывала с
любви, это посвящение людей посторонних, хладнокровных - в семейную тайну.
Как должны оскорблять бедную девушку, выставленную
говорил, и чего же было естественнее приезда моей невесты во Владимир, когда
я был лишен права из него выехать. Тоже естественно было и то, что в таком
случае мы желали венчаться как можно скромнее.
Когда мы с священником приехали 9 мая к архиерею, нам послушник его
объявил, что он с утра уехал в свой загородный дом и до ночи не будет. Был
уже восьмой час вечера, после десяти венчать нельзя, следующий день была
суббота. Что делать? Священник трусил. Мы взошли к иеромонаху, духовнику
архиерея; монах пил чай с ромом и был в самом благодушном настроении. Я
рассказал ему дело, он мне налил чашку чая и настоятельно требовал, чтоб я
прибавил рому; потом он вынул огромные серебряные очки, прочитал
свидетельство, повернул его, посмотрел с той стороны, где ничего не было
написано, сложил и, отдавая священнику, сказал: "В наисовершеннейшем
порядке". Священник все еще мялся. Я говорил отцу иеромонаху, что если я
сегодня не обвенчаюсь, мне будет страшное расстройство.
- Что откладывать, - сказал иеромонах, - я доложу преосвященнейшему;
повенчайте, отец Иоанн, повенчайте - во имя отца и сына и святого духа -
аминь!
Попу нечего было говорить, он поехал писать обыск, я поскакал за
Natalie.
...Когда мы выезжали из Золотых ворот вдвоем, без чужих, солнце, до тех
пор закрытое облаками, ослепительно осветило нас последними ярко-красными
лучами, (368) да так торжественно и радостно, что мы сказали в одно слово:
"Вот наши провожатые!" Я помню ее улыбку при этих словах и пожатье руки.
Маленькая ямская церковь, верстах в трех от города, была пуста, не было
ни певчих, ни зажженных паникадил. Человек пять простых уланов взошли
мимоходом и вышли. Старый дьячок пел тихим и слабым голосом, Матвей со
слезами радости смотрел на нас, молодые шаферы стояли за нами с тяжелыми
венцами, которыми перевенчали всех владимирских ямщиков. Дьячок подавал
дрожащей рукой серебряный ковш единения... в церкви становилось темно,
только несколько местных свеч горело. Все это было или казалось нам
необыкновенно изящно именно своей простотой. Архиерей проехал мимо и, увидя
отворенные двери в церкви, остановился и послал спросить, что делается;
священник, несколько побледневший, сам вышел к нему и через минуту
возвратился с веселым видом и сказал нам:
- Высокопреосвященнейший посылает вам свое архипастырское благословение
и велел сказать, что он молится о вас.
Когда мы ехали домой, весть о таинственном браке разнеслась по городу,
дамы ждали на балконах, окна были открыты, я опустил стекла в карете и
несколько досадовал, что сумерки мешали мне показать "молодую".
Дома мы выпили с шаферами и Матвеем две бутылки вина, шаферы посидели
минут двадцать, и мы остались одни, и нам опять, как в Перове, это казалось
так естественно, так просто, само собою понятно, что мы совсем не
удивлялись, а потом месяцы целые не могли надивиться тому же.
У нас было три комнаты, мы сели в гостиной за небольшим столиком и,
забывая усталь последних дней, проговорили часть ночи...
Толпа чужих на брачном пире мне всегда казалась чем-то грубым,
неприличным, почти циническим; к чему это преждевременное снятие покрывала с
любви, это посвящение людей посторонних, хладнокровных - в семейную тайну.
Как должны оскорблять бедную девушку, выставленную